class="p">— Я так подозреваю, и к нам в город вы приехали тоже, чтобы самолично удостовериться в том, что дело, которое вы ведёте, будет завершено в порядке? —Обтекаемо уточнил я, хотя понимал, что мне сейчас абсолютно не хотелось влезать в это дерьмо с руками и ногами. У меня Лида там непонятно как была.
И от этого душу бередило и рвало на части.
Это же моя Лидочка.
Как она вообще могла не среагировать?
Она расстроилась, наверное, жутко, что я вышел из кабинета УЗИ.
— Я так понимаю, вам сейчас не до диалогов?
Я посмотрела на Каренского, как на идиота.
— сдаётся мне, что вы впервые за долгое время правы.
— Тогда вы помолчите, а я поговорю. Вас такой вариант устраивает, Макар Владимирович?
Я медленно встал со скамейки и, распрямившись, смерил Каренского оценивающим взглядом, примеряясь, как бы половчее уложить в случае чего в гробик.
— Право слово, Макар Владимирович. — А сейчас Каренский не был нагловатым пижоном из Москвы. Он разыгрывал партию такого всевластителя, который снизошел. — Мне с вами нечего делить. Скажу даже больше — при должном диалоге мы с вами можем очень многих высот достичь.
— Не надо сейчас рассказывать о том, что политика — дело такое. — Фыркнул, складывая руки на груди.
Я прекрасно знал, что таким вот не то, что верить, с такими на одном поле гадить не сядешь.
— Глупости. Но вы послушайте, послушайте. Я так понимаю, что у вас сейчас будет не особо много времени для того, чтобы препираться со мной. И вы же понимаете, что если мне что-то понравилось, я в любом случае не откажусь от этого?
Я набычился, подсобрался весь.
В принципе, если я ему здесь челюсть сверну, то в травматологии её вправят быстро.
Да, это было в теории и очень красиво звучало в голове, но…
— Это отступление. А по факту мы с вами взрослые люди. У нас есть точки соприкосновения, и мне было бы очень любопытно посмотреть, скажем так, на некоторые дела ваших клиентов.
Каренский сузил глаза, став похожим на хитрожопого лиса.
— Крысу из меня сделать хотите? Стукача? — Усмехнулся я и покачал головой. —Мелко плаваете, Максим Игоревич. Мелко плаваете.
— Почему сразу крысу и стукача? Вы прекрасно знаете, что работа в законе — она накладывает определённый отпечаток. И когда-то этот закон может обратиться к вам для того, чтобы, скажем так, вы посодействовали. От вас не так много требуется. Вот три фамилии. — Каренский развернул ко мне свой мобильник, и я действительно прочитал несколько знакомых мне фамилий.
Первый — депутат городского собрания. Второй — алкогольный бизнесмен. Третьего не знал.
— Если вы мне дадите хоть немного больше информации, чем у меня имеется, то поверьте, мы с вами можем плодотворно сотрудничать.
Я стоял, смотрел на него и думал какой же он идиот, потому что у меня вот-вот жена может в операционной оказаться, а он мне здесь о своих делах рассказывал.
Причём рассказывал так, что у меня возникало только одно желание — вынести этим человеком раму и всё.
Я покачал головой.
— Но опять-таки вы должны понимать, что абсолютно кристально-безвинных людей не существует. У каждого есть свои скелеты в шкафу. Я так подозреваю, что у вас скелеты не в шкафу, а где-нибудь в угодьях прячутся, либо в старых гаражах. Вы же не думаете, что я не догадываюсь о незаконном хранении оружия?
Я смотрел на него со взглядом человека, который понимал, что ни черта-то ему собеседник предложить не может.
— НО этим же никого не удивишь. А вот, например, старые дела поднять.
— Сроки давности, Максим Игоревич. Тем более уголовки у меня никогда не было.
Чем вы меня шантажировать-то собираетесь?
Каренский усмехнулся и покачал головой.
— А вот мы, собственно, и пришли к тому вопросу, почему я здесь. Понимаете, шантаж — это очень плохое мероприятие. Результат от него обычно больше негативный. Но я могу вам сказать так, что если ваша жена сейчас потеряет ребёнка — мне это будет даже на руку. Я её утешу, ласково так, нежно буду гладить по волосам.
36.
Макар.
— Позовите кого-нибудь из медбратьев! здесь человеку плохо стало!
Произнёс я, потряхивая кулаком.
Каренский был зажат между двух скамеек и не мог ни черта сказать. Просто из-за того, что удар в челюсть пришёлся такой точный, что она, хрустнув немного, сместилась, и теперь господин прокурор не только сомкнуть свою пасть не мог, а даже элементарно сказать что-то.
Начала суетиться подбежавшая медсестра.
— Да-да, — сказал я медсестре и покачал головой. — лучше в травматологию.
Когда девчонка исчезла из поля зрения, я выдохнул, сбрасывая адреналин. Присел на корточки.
— Послушай меня, прокурор, я, конечно, понимаю, что ты нарыть много чего можешь. А ещё я понимаю, что все мы под Богом ходим. Но это не говорит о том, что я позволю к моей жене какому-то залётному фраеру подкатиться. Сейчас я тебе челюсть вывихну, а завтра пальцы буду ломать за гаражами, где ты всё ищешь моих скелетов. Ты немного не с того начал. Если ты хочешь со мной договориться, то тебе в первую очередь надо со мной договариваться, а не манипулировать мной.
Манипуляции не помогут. Или ты считаешь, что Москва — это панацея от всего?
Нет. Поверь, и в Москве много людей, которым ты не нравишься.
Подбежал медбрат и попытался узнать, что происходило, но я только пожимал плечами.
— Сам не понял. Вдруг равновесие потерял. Видимо, приступ случился. Может, у него эпилепсия? Вы проверьте. Ну вот, и сейчас еще мычит.
На Каренского было страшно смотреть — морду перекосило. Он не мог сомкнуть челюсти. Из-за этого больше вымораживался, психовал и явно чувствовал себя не в своей тарелке.
Да только там, где он законами учился крутить, как веретеном, — я учился бить так, чтобы, во-первых, парализовать на какое-то время, во-вторых, не оставить следов.
А в-третьих, доставить максимум неудобства.
Каренский бросил на меня бешеный взгляд, когда его под руки повели в сторону лифта. А я пожал плечами, намекая на то, что если я что-то сказал, то это должно быть услышано. И мне как-то особо без разницы: дойдёт до него с первого раза или не дойдёт. Потому что я не гордый.
Я и повторить могу.
Только на этот раз все-таки выбью челюсть до конца.
Я тряхнул кулаком
