когда-нибудь посмотрел так на меня. — Но не сейчас. Идем, Дарья, только попрощаемся с бабушкой.
Алевтина Федоровна заверяет, что все понимает, но бросает при этом проницательный взгляд на невестку. Наталья в это время беззаботно щебечет с брюнеткой и ее матерью, вот только излишне прямая, напряженная спина женщины доказывает, что та не так беззаботна, как хочет казаться.
— Берегите друг друга, — напутствует нас на прощание бабушка Евсея, держа за ладони. — Вам несказанно повезло, просто поймете вы чуть позже. Не напортачьте, это обоих касается, — чуть строже.
Мы покидаем загородный клуб, когда уже стемнело. Террасу, деревья и территорию украшают огоньки, превращая место в сказочное. Теплый ветерок целует щеки, пока мы идем к машине. Мне так умиротворенно и хорошо, что хочется сохранить этот момент в вечности.
По дороге домой Зарецкий выпытывает подробности моего разговора с Натальей Николаевной и заверяет, что Диана, та самая брюнетка, всего лишь дочь давних деловых партнеров. Пару раз родители заикались о возможной свадьбе, но дальше этого дело не зашло.
— А с матерью я поговорю, — грозно обещает он, уже заходя в квартиру.
— Знаешь, она сразу заметила, что я тебе не соответствую, — признаюсь печально. Не для того, чтобы нажаловаться, а потому что ведь правда. — Даже несмотря на эксклюзивное платье и красивую прическу. Может быть, мы приняли неверное решение?
— Это я тебе не соответствую, — рычит Евсей и прижимает меня к себе. — А мама слишком привыкла вращаться в определенных кругах, так что теперь кроме них ничего и не видит. Ее кругозор сузился до маленькой точки. А я не хочу выбирать из точки. Я тебя хочу, — признается тихо Зарецкий.
Его глубокий бархатистый голос вибрирует, зажигает что-то в моей груди. Тепло разливается по телу, и я не сопротивляюсь, когда отец моего ребенка начинает осыпать лицо поцелуями. Медленно, но верно они приближаются к губам, и вот я уже послушно пускаю к себе язык Евсея. Наслаждаюсь чувственной лаской. Таю в его руках, а сердце колотится и гоняет кровь по венам. Пульс грохочет, оглушая.
— Идем ко мне, Даш? — слышу хриплое сквозь шум в ушах.
39. Евсей
Дашка горит. Я чувствую, как она плавится в моих руках, стонет мне прямо в губы. Шепчет что-то бессвязное и со всем соглашается. А у меня в штанах простреливает от одного ее тягучего «да». Сладкая-сладкая девочка, искренняя во всем, что бы ни делала. Не могу оторваться, да и не хочу. Благо, этого и не требуется. Прижимаю податливое хрупкое тело к себе, мои руки, кажется, везде уже ее погладили, везде побывали. Хочется большего. Даже не так — мне жизненно важно получить больше от Дарьи! До алых пятен перед глазами. Стоп-краны сорваны, тормоза не работают, и мы летим на полной скорости в рай.
Но все же последние мозги еще не утеряны, раз я спрашиваю ее разрешения. Раз понимаю, что во второй раз без устного согласия не прокатит. У нас не та ситуация, чтобы просто взять то, что дают в невменяемом состоянии. Мне нужно точно знать, что Тихоня, моя чувственная, отзывчивая девочка, отдает себе отчет в том, что делает.
— Идем ко мне, Даш? — выталкиваю все-таки, приложив нечеловеческие усилия.
— Да, — шепчет она по инерции, сама тянется к моим губам, а потом застывает, словно статуя. Прекрасная, распаленная статуя, с припухшими губками и шальным блеском в глазах. Хочу, чтобы они всегда так горели при виде меня! — Что? — переспрашивает растерянно. В глазища постепенно возвращается ясность, и я понимаю, что это плохой знак для меня.
— Дашка… — тяну болезненно. Я знаю, что будет дальше, и от предчувствия скорой потери меня ломает. Корежит изнутри, как наркомана, которому показали дозу и следом отняли ее, оставив гореть в агонии.
— Прости, — пищит она и срывается на бег.
Не удерживаю. Хотя хочется рычать, схватить глупую и делом доказать, как сильно она не права. Все внутри требует броситься вслед, лишь неимоверным усилием заставляю себя оставаться на месте. Если Тихоне требуется больше времени, я должен дать его ей. Все равно никуда уже от меня не денется.
Вливаю в себя стакан воды, принимаю холодный душ и ложусь. В голове постепенно зреет план, как приручить Дашку. Котова, как и ее дикие сородичи совсем не ручная, но я намерен с этим работать. В конце концов каждый дикий зверь рано или поздно начинает доверять человеку. Все зависит лишь от прилагаемых усилий. Даже лев не смыкает челюсти на голове дрессировщика. А ради Дарьи я готов хоть в лепешку расшибиться. Проникла-таки под кожу, зараза!
Выжидаю у себя в кровати около часа, а потом крадусь по коридору. Осторожно поворачиваю ручку, стараясь как можно тише щелкнуть замком, и проникаю в девичью спальню. Пахнет цветами и Дашкиным шампунем. Крышесносно! Вдыхаю глубоко, чтобы как можно сильнее пропитаться этим ароматом. А потом без зазрения совести ложусь на кровать, проскальзываю под одеяло и прижимаю свою теплую девочку к себе.
Естественные желания тела приходится гасить, но как же это хорошо — просто держать Дашку в руках! Следить за спокойным дыханием, утыкаться носом в пушистые волосы, беспрепятственно гладить расслабленное тело. Стоит того, чтобы отхватить утром. А как я уже выяснил практическим путем, любой скандал прекрасно гасится поцелуем. Горячим и улетным. Так что да, можно смело утверждать, что я нарываюсь.
Мой будильник звонит тихо, но Дарья все равно слышит и просыпается. Хлопает ресницами, хмурится задумчиво, а потом резко поворачивает голову в мою сторону. «Ну привет, сладкая» — мысленно улыбаюсь. Сам же с предвкушением жду реакции. Дашка спросонья такая уютная, такая хорошенькая и беззащитная, что хочется схватить в охапку и залюбить, на деле доказав, что утро действительно бывает добрым.
Пальчики Тихони ныряют под одеяло, нащупывают мою руку, даже не собирающуюся убираться с ее бедра.
— Евсей! — рычит она возмущенно.
И я любуюсь чуть припухшими веками, чистой, без изъянов кожей, растрепанными локонами. Веду ладонью наверх, щекочу мягкий, подрагивающий животик, обвожу лунку пупка.
— Ты офигел? — дергается Дашка и выпрыгивает из кровати. На ней лишь огромная футболка до середины бедра, поэтому я не против. Закидываю руки за голову и любуюсь открывшимся видом.
— Ты мне должна за вчерашнее, — заявляю нагло. — Завела и не дала. Что мне было делать? Ворочался в кровати, пытаясь уснуть, но,
