Особенно когда столько времени утеряно и вот ты, наконец-то стоишь рядом. — Он выдохнул. — Я привык решать. Привык контролировать. Привык действовать. А с тобой… мне приходится учиться ждать.
Я молчала, слушая.
— И я жду, — продолжил он. — Потому что ты этого стоишь.
У меня дрогнул подбородок. Я резко отвела взгляд, чтобы он не увидел.
— Я не хочу плакать, — пробормотала я.
— Не плачь, — сказал он. — Просто будь.
Мы снова замолчали.
Потом он тихо добавил:
— Пойдём завтракать. Я сделаю кофе.
— Я сама могу.
— Я знаю. Но я хочу сделать.
Я кивнула, последовав за ним не разжимая наши ладони.
Кухня была неожиданно тёплой. Не по температуре — по ощущению и трепету, который накрывал меня с головой после такого интимного разговора.
Паша достал знакомую мне медную турку, молотый кофе и две белоснежные чашки.
— С молоком? — спросил он, не оборачиваясь.
— Да, — ответила я.
Он кивнул и достал молоко так уверенно, будто делал это каждое утро. Будто у него есть «каждое утро». Будто он вообще умеет жить обычной жизнью без своего спецназа.
Я села на высокий стул у островка и обхватила руками чашку ещё до того, как кофе появился в ней — просто чтобы занять руки. Чтобы не тряслись.
— Ешь, — сказал он коротко и положил тосты на пустую тарелку возле меня.
— Ты опять командуешь, — буркнула я.
— Я не командую, — спокойно ответил он слегка улыбаясь. — Я забочусь.
- Пахнет арбузингом. – прошептала я себе под приподнимая одну бровь.
- Что? – переспросил Громов оборачиваясь ко мне в моменте, когда наливал себе кофе.
- Вкусно говорю. – краснея отвтеила я, приподнимая тост в ответ.
Мы ели молча.
И в этом молчании было что-то странное: оно не давило. Оно не требовало. Оно просто было. Я сделала глоток кофе и почувствовала, как по телу разливается тепло. Снаружи дом был огромным, чужим, слишком просторным. А здесь, на кухне, он становился почти нормальным.
Паша стоял у раковины, опираясь на столешницу, и смотрел куда-то в окно. Его профиль был напряжённым. Я видела это по мелочам: по тому, как он держит челюсть, по тому, как пальцы чуть сильнее, чем нужно, сжимают край столешницы.
Он контролировал. Всегда.
Я хотела спросить, о чём он думает, но в этот момент издалека донёсся звук.
Сначала — глухой, будто удар.
Потом — ещё один.
И сразу после — длинный, резкий звонок в дверь.
Я замерла.
Паша тоже замер, но иначе. Не как человек, которого напугали. А как человек, который моментально перешёл в режим действия. Он не сказал ни слова. Просто медленно поставил чашку на стол.
Звонок повторился.
Я почувствовала, как внутри всё резко похолодело.
Саша? Он нашёл? Так быстро?
Я вцепилась пальцами в край стула.
Паша посмотрел на меня.
— Сиди здесь, — сказал он спокойно. — И не выходи.
— Паша… — голос у меня сорвался.
— Маша, — он произнёс моё имя жёстче, чем раньше. — Сиди.
Я кивнула. Не потому что испугалась его. А потому что увидела в его глазах: это не просьба. Это безопасность.
Он вышел из кухни. Я услышала его шаги в холле.
Звонок снова.
Потом — голос. Женский.
— Павлик! Я знаю, что ты здесь! Открой!
Я застыла.
Женский голос. Не Саша. Не мужской. Не угрожающий.
Но легче не стало. Наоборот. Потому что женский голос означал другое. То, о чём я даже не думала. То, что я не закладывала в свою голову. Я медленно поднялась со стула и сделала шаг к дверному проёму кухни, но не вышла — остановилась, держась за стену, как будто она могла удержать меня.
В холле послышался щелчок замка. Дверь открылась.
— Наконец-то, — сказала женщина резко, и её шаги прозвучали уверенно. Каблуки. Дорогие.
Я услышала, как Паша вдохнул. Медленно. Глубоко.
— Ирина, — сказал он.
Это имя ударило по мне как пощёчина.
Ирина.
Он сказал его так, будто это не человек, а проблема. Как будто это не «рад видеть», а «почему ты здесь».
— Да, Ирина, — ответила она, подходя ближе. — А ты думал, я исчезну? Ты просто перестал отвечать. Ты исчез. Как будто меня не было.
Я не видела её полностью, но слышала — и этого хватало, чтобы внутри всё стянулось в тугой узел.
Я шагнула ближе и осторожно выглянула из кухни.
Она стояла в холле, в светлом платье с длинным рукавом, с идеальной укладкой, с дорогой сумкой на локте. Красивая. Слишком ухоженная для утра за городом. Её взгляд был цепким, раздражённым, но в нём читалось не только злость — там было ещё и унижение.
Паша стоял напротив. Спокойный. Сдержанный. Но напряжённый так, будто внутри него натянули проволоку.
— Как ты меня нашла? — спросил он ровно.
Ирина усмехнулась.
— Ты серьёзно? — она подняла брови. — Ты думаешь, я не помню этот дом? Ты один раз привёз меня сюда. Два года назад. И я запомнила. Потому что ты не водишь кого попало в такие места. Я почувствовала, как у меня внутри всё проваливается.
Два года назад. Привёз сюда. Она была здесь.
Я машинально сжала пальцы так, что ногти впились в кожу.
Паша не отвёл взгляд.
— Ирина, — сказал он спокойно. — Сейчас не время.
Она сделала шаг ближе.
— Не время? — переспросила она. — А когда будет время, Паша? Когда ты снова исчезнешь? Или когда ты решишь, что я тебе больше не нужна?
Паша не ответил.
И это молчание было громче любых слов.
Ирина вдруг замолчала тоже. Как будто впервые внимательно посмотрела на него. Потом её взгляд скользнул чуть в сторону — туда, где я стояла. И в следующую секунду она увидела меня. Я не успела спрятаться. Наши глаза встретились. Я почувствовала странное оцепенение. Как будто я не человек, а случайная деталь интерьера, которую обнаружили.
Ирина моргнула.
— О, — сказала она медленно. — Так вот оно что.
Паша резко повернул голову.
— Маша, — сказал он тихо, но в этом тоне было предупреждение.
Я не двинулась.
Ирина смотрела на меня уже иначе — не раздражённо, не агрессивно, а с тем самым холодным женским пониманием, которое страшнее крика.
— Ты… — она чуть усмехнулась. — Ты даже не пытаешься оправдываться. Интересно.
