тверже. — Я не люблю, когда мне врут.
— Я не вру, Максим Эдуардович.
— Вы красная, опухшая и не можете смотреть мне в глаза. Это не усталость. Это слезы. И я хочу знать, кто вас обидел.
— Никто. Я просто… не хочу вас обременять, — вырывается у неё отчаянное.
И я хочу в этот момент только одного. Прижаться к ней всем своим весом и заставить смотреть прямо в глаза, не отводить взгляд в сторону, а потом выкинуть этот бред про обременение из головы. Выбить его жёстким поцелуем, чтобы её головушка была занята совершенно другими мыслями.
— Вы — моя сотрудница, — говорю спустя несколько секунд, которые провожу, пытаясь взять себя в руки и вернуть мысли в конструктивное русло. — Вы живете в моем доме. Вы заботитесь о моей дочери. Это делает вас частью моей жизни. И если у вас что-то случилось — я имею право знать.
Она молчит. И я уже думаю, что мне удалось наконец-то пробить эту стену, но терплю фиаско. Она качает головой и вздыхает.
— Я справлюсь сама, — отвечает чуть ли не шёпотом.
Полный провал.
— Я в этом не сомневаюсь, — отступаю. В конце концов, я знаю, как мне получить нужную информацию. Снова через Волкова, снова не от неё. — Но я хочу, чтобы вы знали: вы не обязаны справляться в одиночку.
Я делаю шаг назад. И ещё один. Замечаю, как она выдыхает.
— Если передумаете — мой кабинет открыт.
Возвращаюсь в свой кабинет и сажусь за стол. Смотрю в монитор. Перед глазами всё ещё стоит её дрожащая фигура у окна. Её шепот: «Я не хочу вас обременять».
Обременять. Смешно. И раздражает.
Набираю Волкова.
— Слушаю, Максим Эдуардович.
— Пробей Ивушкину. Что там стряслось опять?
— Как раз собирался вам звонить, Максим Эдуардович, — голос начальника службы безопасности звучит ровно. — Кое-что произошло, как раз проверили информацию. Проблема с матерью Анны Николаевны. Еленой Викторовной Ивушкиной.
— И что с ней? — постукиваю пальцами по столешнице.
Что ни день, так у семейства Ивушкиных приключения. Мне пора привыкать? Взять их в своё постоянное расписание?
— Её собираются увольнять из школы. На днях случился инцидент. На Елену Викторовну давят, требуют написать заявление «по собственному желанию».
— Подробности.
— Конфликт с учеником, — Волков шуршит бумагами. — Сын некоего Ковальчука, попечителя этой школы, владелец сети дешёвых стройматериалов. Мальчик разбил окно, учительница застала его и пригрозила вызвать родителей. В ответ он заявил, что Ивушкину уволят.
— И родители решили посодействовать?
— Именно. Накатали коллективную жалобу, — голос Волкова становится жестче. — Составленная за подписью нескольких родителей. Якобы Ивушкина «психологически давит на детей» и «не соответствует профстандартам». Директор школы, женщина слабохарактерная, испугалась Ковальчука и предложила Ивушкиной уйти по собственному.
— А мальчик?
— Разбил окно и остался безнаказанным.
Я медленно перевожу дыхание. Опять несправедливость в чистом виде. Ивушкины реально магнит для неприятностей. Тру переносицу. Мозг складывает картинку, вычленяет данные, раскладывает по полочкам.
Идея рождается за пару секунд.
Значит, так.
Какая-то мелкая сошка, владелец строительных магазинов, решил, что его сынок может безнаказанно творить что угодно. Что он выше закона, выше морали, выше всего. А какая-то трусливая директриса, испугавшись потерять подачки от этого идиота, вышвырнула на улицу свою учительницу.
Я смотрю на Аню через приоткрытую дверь.
Она сидит за своим столом, перебирает какие-то бумаги. Руки двигаются механически, а плечи опущены так, будто на них лежит неподъемный груз.
Я знаю, что она хочет справиться сама. Что она не привыкла просить о помощи. Что ей кажется, будто она обременит меня своими проблемами.
Глупая.
Она не знает, что её проблемы — теперь мои. С того самого момента, как она бросилась под архивные коробки, прикрывая мою дочь. С того самого момента, как я увидел её в своём кабинете с перепуганным ребенком на руках и ссадиной на плече.
Она не знает, что я уже разобрался с её отцом.
И что сейчас разберусь с её матерью.
— И что ты можешь сказать насчёт Елены Викторовны? — уточняю я.
— Учитель русского языка и литературы. Работает в школе «Интеллект-Плюс» двадцать лет. Ни одного выговора. Ни одной жалобы. Лучший учитель района по итогам прошлого года.
— А директриса?
— Игнатова Марианна Юрьевна. Женщина безвольная, держится за спонсорские деньги. Ковальчук — один из главных спонсоров школы.
— Ковальчук работает с нами?
— Вяло, — отвечает Волков. — Поставляет дешёвые материалы по мелким подрядам. Процентов семьдесят его бизнеса зависит от наших субподрядчиков. Если мы перекроем кислород, то он рухнет за месяц.
— Хорошо.
Я встаю из-за стола, подхожу к окну.
Сороковой этаж. Весь город как на ладони. Серые крыши, серое небо, серые люди, которые копошатся внизу, не зная даже, что такие, как я, могут изменить их жизнь одним телефонным звонком.
— Значит, делаем так. Оформляем крупное пожертвование в школу «Интеллект-Плюс». На ремонт спортивного зала и закупку оборудования. Сумму согласуешь с Ритой.
— Понял.
— Следом звони Игнатовой. Скажи, что главный попечитель школы хочет обсудить детали лично. И пусть пригласят всех заинтересованных лиц. Родителей, написавших жалобу. В том числе Ковальчука. И Елену Викторовну. Сегодня же.
— Будет сделано, Максим Эдуардович.
Сбрасываю вызов. Возвращаюсь к столу, сажусь в кресло.
Смотрю на приоткрытую дверь, за которой Аня перебирает бумаги. Она всё еще выглядит потерянной. Но ничего. Скоро всё разрешится.
Глава 25. Попечитель
Зарубин
Рита подготовила все документы: чек на пожертвование, учредительный договор о вхождении в попечительский совет. Я теперь не просто спонсор. Я — главный попечитель. Имею право голоса. Имею право решать.
Директор Игнатова встречает меня на крыльце. Женщина лет пятидесяти, с уставшим лицом и тревожными глазами. По ней сразу видно, что она явно перенервничала после звонка Волкова.
— Максим Эдуардович, какая честь! — она тянет руку для пожатия. — Мы так рады...
— Здравствуйте, — я пожимаю её руку, не улыбаясь.
Мы проходим в кабинет. Здесь уже собрались все те, кого я хотел видеть.
Ковальчук — красномордый, в дешевом пиджаке, с бычьей шеей и наглым взглядом. Рядом — его жена, худая, с дорогой укладкой и недовольным лицом. Ещё несколько родителей — те, кто подписал жалобу. Они выглядят встревоженными, будто чувствуют, что запахло жареным.
А в углу, на отдельном стуле, сидит Елена Викторовна. Мать Ани.
Я узнаю её сразу. Те же глаза, что у Ани — голубые, глубокие, с той же упрямой искоркой. Тот же овал лица, те же скулы. Она бледна, под глазами тёмные круги, но держится прямо, не опуская плеч. Женщина с характером.
Она смотрит на меня с удивлением. Она явно не понимает, зачем её пригласили, зачем здесь
