я, что вообще происходит.
Я сажусь во главе стола. Потому что я так привык, и я так хочу.
— Господа, — начинаю я, окидывая взглядом присутствующих. — У меня мало времени, поэтому сразу к делу.
Я киваю Рите. Она молча раскладывает перед каждым копии документов.
— Я вхожу в совет школы как главный попечитель. Моё первое пожертвование — пятьдесят миллионов рублей. На ремонт спортивного зала, закупку оборудования и повышение зарплат учителям.
В кабинете повисает тишина.
Игнатова бледнеет, потом краснеет, потом снова бледнеет. Она явно не ожидала такого резкого поворота событий.
— Но... Максим Эдуардович, — лепечет она. — У нас есть попечительский совет...
— Был, — поправляю я. — Теперь у него новый глава. Я.
Ковальчук багровеет.
— Это что, вы нас решили подвинуть? — рявкает он. — Я, между прочим, тоже много лет спонсирую...
— Спонсируете? — я поворачиваюсь к нему, смотрю в глаза. — На какую сумму? Двести тысяч в год? Ремонт в туалете? Закупку дешёвых стульев?
Он открывает рот, но я не даю ему сказать.
— Я тут посмотрел ваши контракты, Ковальчук. Ваш бизнес на семьдесят процентов зависит от моих субподрядчиков. Если я скажу, что мне неприятно иметь с вами дело, ваш бизнес загнётся за месяц. Хотите проверить?
Он багровеет ещё сильнее, но молчит. Его жена хватает его за руку, тяну вниз шепчет что-то успокаивающее, она уже не с недовольной миной, в её глазах вспыхивает страх. Не так уж и глупа.
— Так что давайте сразу договоримся, — продолжаю я. — Я здесь — главный. Мои условия не обсуждаются. Мои решения не оспариваются. Всё, что я скажу, будет выполнено в течение суток.
— Какие условия? — Игнатова едва выдавливает из себя слова.
— Первое, — я загибаю палец. — Елена Викторовна Ивушкина остаётся на своём рабочем месте, никаких увольнений.
— Но жалоба...
— Жалоба отзывается, — я поворачиваюсь к родителям. Они отводят глаза. — Вы все подпишете бумаги о том, что были введены в заблуждение и не имеете претензий к Елене Викторовне.
Родители переглядываются. Один из них, тщедушный мужичок в очках, открывает рот:
— Но мы не хотели...
— Мне всё равно, чего вы хотели или не хотели, — перебиваю его. — Вы подписали жалобу, не разобравшись в ситуации. Теперь вы её отзовете. Или я сделаю так, что ваши дети будут учиться в другой школе. Выбирайте.
Он замолкает.
— Второе, — загибаю второй палец. — Сын Ковальчука, Кирилл, приносит публичные извинения Елене Викторовне перед всем классом. И оплачивает ремонт окна, которое разбил.
— Мой сын не будет извиняться перед какой-то... — начинает жена Ковальчука.
— Заткнитесь, — тихо говорю я.
Она замолкает.
— Ваш сын, — продолжаю я, глядя ей в глаза, — разбил окно. Нахамил учительнице. Пригрозил ей увольнением. И вы вместо того чтобы воспитывать своего ребенка, подговорили других написать жалобу и убрали честного учителя с двадцатилетним стажем.
Она бледнеет.
— Вы вообще понимаете, что сделали? Эта женщина учила ваших детей. Вкладывала в них душу. А вы её вышвырнули, как мусор, потому что ваш невоспитанный мальчик не умеет отвечать за свои поступки.
В кабинете тихо. Слышно только, как Игнатова судорожно дышит.
— Третье, — я загибаю третий палец. — Повышение зарплаты Елене Викторовне на тридцать процентов за счет попечительского совета. И моральная компенсация в размере... — я смотрю на Риту. Та протягивает листок. — Пятьсот тысяч рублей.
Ковальчук открывает рот, чтобы возразить, но я смотрю на него, и он захлопывает его.
— Вы все подпишете бумаги сейчас же, — говорю я, поднимаясь из-за стола. — Елена Викторовна выходит на работу завтра. И если я узнаю, что кто-то посмел коситься на неё...
Я делаю паузу, обводя взглядом кабинет.
— Я лично прослежу, чтобы этот человек пожалел.
Выхожу из кабинета, не прощаясь, но в коридоре меня догоняет Ивушкина.
— Максим Эдуардович...
Я оборачиваюсь.
Елена Викторовна стоит. Её глаза блестят, руки дрожат. Она смотрит на меня растерянная, благодарная, не верящая в происходящее.
— Спасибо, — говорит она. — Я не знаю, почему вы это сделали... я вам никто... но спасибо.
Я делаю шаг к ней. Останавливаюсь на расстоянии вытянутой руки.
— Елена Викторовна, — произношу я мягче, чем обычно. — Я знаю вашу дочь. Анна работает в моём офисе. Она замечательный человек. Добрый. Ответственный. Самоотверженный.
Елена Викторовна вытирает слёзы.
— Это она вам рассказала? — шепчет она. — Аня?
— Нет, — качаю головой. — Она вообще не просила меня о помощи. Она старается справляться со всем сама. Но я вижу.
— Она у нас такая... — мама Ани улыбается сквозь слезы. — Всё на себе тащит. С детства. Мы с мужем... мы не могли дать ей много, а она...
— А она выросла замечательным человеком, — заканчиваю я. — И вы, как мать, можете этим гордиться.
Она смотрит на меня, и в её глазах столько тепла, столько благодарности, что мне становится неловко.
— Спасибо вам, Максим Эдуардович, — говорит она. — Вы... вы очень хороший человек.
Я усмехаюсь про себя. Хороший человек. Меня так никто не называл. Обычно я — монстр, тиран, человек из стали и льда. Но сейчас, глядя в её заплаканные глаза, я чувствую, что это, наверное, лучший комплимент в моей жизни.
— Берегите себя, Елена Викторовна, — говорю я. — И пожалуйста... не говорите Ане, что это я. Пусть думает, что так решил попечительский совет.
— Но почему? — она моргает. — Она должна знать...
— Она будет чувствовать себя обязанной, — объясняю я. — А я не хочу, чтобы она была мне обязана. Хватит с неё забот.
Елена Викторовна смотрит на меня каким-то долгим, понимающим взглядом. И я снова чувствую себя каким-то мальчишкой перед проницательной учительницей. Хотя может так частично и есть.
— До свидания, Елена Викторовна, — говорю я и отворачиваюсь.
Иду по школьному коридору и чувствую себя очень странно. Я представляю, как Аня обрадуется, что проблемы с её мамой разрешились. Представляю, как распахнутся её глаза, как губы сложатся в удивленную улыбку, как на щеках выступит румянец.
Господи.
Да что она со мной делает?
Я — генеральный директор. Я управляю корпорацией. Я решаю вопросы за миллиарды.
А сейчас иду к машине и улыбаюсь как последний идиот, потому что сделал доброе дело для какой-то учительницы.
Ради её дочери.
Ради девчонки, которая боится поднять на меня глаза.
Глава 26. Контракт на контроль
Аня
В сотый раз за последние десять минут нажимаю на иконку вызова «Мамуля», и в сотый раз механический женский голос сообщает мне, что «аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети».
Это конец. Точно конец.
Маму уволили, ей поплохело где-нибудь в школьном коридоре, и никто её не нашел. Или она просто сидит дома и плачет так сильно, что не слышит звонка…
Юля
