смотрю на экран, и в груди разливается холодная тревога.
Мама никогда не звонит в рабочее время. Она знает, что я занята. Звонит только вечером, примерно в одно и то же время. Просто чтобы перекинуться парой фраз и убедиться, что со мной всё в порядке, и что я довольна своей работой.
Отвечаю на звонок.
— Мам? — шепчу я, стараясь не привлекать внимание Зарубина. — Что случилось?
Она плачет. Снова. И у меня мгновенно сжимается сердце в груди. Это уже не нехорошее предчувствие. Очевидно, что что-то случилось.
— Анечка, — мама выдыхает мое имя с какой-то горечью. — Аня, меня увольняют.
Я замираю. Хлопаю ресницами. Пытаюсь осмыслить её слова, но они никак не складываются у меня в картинку. Какой-то бред. Маму не могут уволить. За что?
— Что? — переспрашиваю хрипло. — Как увольняют? Почему, мам?
— Этот мальчик, — начинает мама и, не сдержавшись, снова всхлипывает. — Сынок Ковальчука. Кирилл. Ты помнишь, я рассказывала про него?
Я помню. Мама говорила о нём ещё в начале учебного года. Сынок местного бизнесмена-нувориша, который купил элитную квартиру в нашем районе. Мальчик избалованный, наглый, привыкший, что все вокруг пляшут под его дудку.
— Он устроил травлю, мам? — спрашиваю я осторожно.
— Хуже. Он на перемене разбил окно в кабинете физики. Я видела это своими глазами, Аня. Я сказала ему, что вызову родителей и напишу докладную директору. А он... он рассмеялся мне в лицо. Сказал: «Мои родители эту школу содержат, а вы — никто. Вас уволят за одну жалобу».
— И уволили? — в горле пересыхает. — Мам, это незаконно! Это же дискриминация!
— Директор вызвала меня сегодня утром, — мама снова плачет. — Сказала, что родители Кирилла написали жалобу на меня. Якобы я психологически давлю на детей, оскорбляю, унижаю. Ко мне приходила комиссия, Аня. Требовали, чтобы я написала заявление по собственному.
— И ты написала? — я чувствую, как внутри закипает злость. — Мам, ты не имела права!
Получается слишком громко, и я испуганно смотрю в сторону кроватки. Юля слегка дёргается, но продолжает спать. Я кидаю взгляд в кабинет босса. Он смотрит в монитор компьютера.
Надо быть тише. Поднимаюсь с места и отхожу к окну, чтобы скрыться с глаз Зарубина. Стараюсь теперь говорить спокойно, хотя внутри всё разрывается от эмоционального вихря.
— Ещё не подписала. Мне дали время подумать, — мама судорожно вздыхает. — Они сказали, если я не напишу — оформят по статье. Репутация... кто меня потом возьмет на работу с таким пятном?
Я закрываю глаза. Понимаю.
Мама — учительница старой закалки. Для неё школа — это не просто работа, это её жизнь. Она обожает своих учеников, переживает за каждого, остаётся после уроков, помогает отстающим. И эти... эти твари... они топчут её за то, что она посмела указать их избалованному сынку на его место.
— Адвоката нашла? — спрашиваю я тихо.
— Какого адвоката, Ань? — горько отвечает мама. — У нас денег нет. Папина премия... мы же первым делом кредиты закрыли, ипотеку... Куда мне адвокатов нанимать?
— Папа же теперь начальник участка, он может...
— Аня, — мама перебивает меня твёрдо, будто уже смирилась со своей участью. — Ты не понимаешь. Адвокаты бессильны против Ковальчука. Шансов нет. Он всех подкупит.
Я сжимаю кулаки.
— Мам, есть хорошие юристы. Я найду.
— Аня, не надо, доченька, — говорит мама, и я прямо вижу, как она качает головой. — Я просто хотела поделиться с тобой. Ты не переживай. Я найду работу в другой школе. Может, не в такой престижной, но... найду.
— Но ты же любишь своих учеников, — тихонько произношу я. — Ты столько лет с ними…
— Люблю, — горько отвечает она. — А они меня предали. Директор, коллеги… никто не заступился. Кто я против Ковальчука?
Я слушаю её и чувствую, как внутри закипает бессильная ярость.
Это несправедливо. Так не должно быть. Моя мама — хороший учитель, лучший в школе. Её все любили. А теперь... теперь её вышвыривают, как ненужную вещь, потому что какой-то мажор разбил окно.
— Мам, я обещаю, я что-нибудь придумаю.
— Анечка, не надо. Вы с папой и так... я не хочу вас обременять. Просто... просто мне нужно было выговориться.
— Ты никогда не будешь для нас обременением, — говорю я твердо. — Слышишь? Никогда. Мы что-нибудь обязательно сделаем. Только прошу тебя, ничего не подписывай.
Мама долго молчит. Потом тихо говорит:
— Спасибо, дочка. Я тебя люблю.
— И я тебя, мамочка. Держись. Я позвоню вечером.
Она отключается.
Я сжимаю телефон в руке и смотрю в окно на город, не видя его перед собой. В глазах щиплет, внутри — пустота и боль. Мама теряет свою работу. Свою любимую работу, которой отдала двадцать лет. И всё из-за какого-то сопляка, папаша которого купил себе место под солнцем и теперь считает, что ему всё позволено.
Я упираюсь лбом в холодное стекло и зажмуриваюсь. Слёзы текут сами собой по моим щекам.
Мама. Бедная моя мама. Она всегда была такой сильной, такой стойкой, а сейчас... сейчас она разбита. И я ничего не могу с этим поделать.
Я не знаю как, но нужно восстановить справедливость. Чтобы этот мальчик и его родители понесли наказание. Чтобы директор, которая предала свою же учительницу, подавилась своей трусостью.
Но как? Я не представляю, что я могу сделать, как помочь.
Глава 24. Магниты для неприятностей
Зарубин
— Анна Николаевна.
Я подхожу довольно громко, не скрываясь, но она всё равно вздрагивает и резко оборачивается. С раздражением отмечаю, что она плачет. Между нами метра три, и я чувствую исходящую от неё панику.
Аня краснеет, выбирает слёзы тыльной стороной ладони и пытается сделать вид, будто всё в порядке. Но я же вижу. Заметил ещё из кабинета, что она как-то подозрительно притихла и приклеилась к стеклу.
— Что случилось? — спрашиваю тихо, но требовательно.
— Ничего, — отвечает и натянуто улыбается. — Всё в порядке.
— Вы плачете, — констатирую факт.
— Нет, — врёт, и по щеке скатывается слеза. — В окно подуло. Кондиционер.
— Кондиционер выключен, — замечаю я холодно и делаю шаг вперед, а она инстинктивно отступает, прижимаясь спиной к стеклу. — Я спрашиваю еще раз. Что случилось?
Она застывает. Смотрит в мои глаза и думает. Я прямо чувствую, как лихорадочно двигаются шестерёнки в её голове. Рассказывать или нет? Довериться или нет? Что-то произошло, а она, чёрт побери, снова играет в эту игру. Снова хочет разобраться сама.
— Ничего, — повторяет я, но её голос дрожит. — Просто... просто устала.
Я не верю. И помимо воли ощущаю, как каждая клетка моего тела напрягается. Меня дико раздражает это её недоверие.
— Анна, — голос становится тише, но
