Генеральный папа - Ника Лето

— Серые, — тихо отвечает дочь.

— Правильно. Как у папы.

Я замираю.

Аня сказала «как у папы». Просто, обыденно, без нажима, без попытки натянуть сову на глобус. Как будто это самый естественный факт в мире. И это почему-то странным образом бьёт меня в грудь, где растекается что-то тёплое, большое, непривычное.

Юля молчит секунду, потом кивает.

— Да. У папы серые. Красивые.

У меня внутри что-то сдвигается окончательно. Что-то тяжёлое, замёрзшее, которое я считал вечным элементом конструкции. Но конструкция прямо в данную секунду трещит по швам.

— А у тебя какие? — спрашивает Юля.

— У меня? — Аня тихонько смеется. С тех пор, как решился вопрос с её семьёй, она стала чаще улыбаться. Не мне. Но это временно. — У меня голубые глаза. Как у моей мамы. И как у бабушки.

— Тоже красивые, — заключает Юля и возвращается к конструктору.

Я смотрю на экран, и меня вдруг накрывает острое, почти физическое желание быть там. Рядом с ними. Сидеть на этом дурацком ковре, пачкать дорогие брюки, слушать этот тихий, спокойный голос.

Но я не могу себе этого позволить. Потому что каждый раз, когда я пытаюсь приблизиться, Юля сжимается. Прячется за Аню. Замирает, кажется, даже боится дышать в моём присутствии лишний раз.

И меня это бесит.

Не дочь, конечно. Она имеет полное право бояться. Всё-таки я для нее чужой мужик, который вторгся в её жизнь. Меня бесит сам факт, что я не могу это контролировать. Что моя власть, мои деньги, моё влияние — всё это рассыпается в прах перед маленькой девочкой с огромными серыми глазами.

Я смотрю на Аню.

Она сидит, скрестив ноги, в простых домашних штанах и свободной футболке, которую Рита купила для дома. Волосы собраны в небрежный пучок на макушке, несколько прядей выбились и падают на лицо.

Она улыбается Юле. Расслабленная. Настоящая.

И от этого зрелища у меня внутри разгорается какой-то тёмный, собственнический огонь.

Она смеется с моей дочерью. Она играет с моим ребёнком. Она — в моём доме, на моём ковре, в купленной мною одежде.

Моя.

Я не выдерживаю. Встаю из-за стола и иду в гостиную.

Шаги звучат гулко в тишине коридора. Иду громко, не стараясь быть тише. Чтобы было без сюрпризов. Левицкий сказал: «Без резких движений. Пусть привыкает к вашему присутствию». Вот я и прихожу. Постепенно. Как хроническая болезнь, от которой нельзя избавиться, но можно научиться с ней жить.

Захожу в гостиную.

Юля замирает, как будто её поставили на паузу. Плечи поднимаются к ушам, глаза расширяются, и она инстинктивно тянется к Ане. И Аня тоже меня замечает. Она поднимает голову от конструктора и смотрит на меня. Скашивает глаза на Юлю и выдыхает. Оценка проходит буквально за секунду. Боится Юля или нет? Вроде не сильно ещё.

— Доброе утро, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал мягче обычного. Получается, наверное, как у робота, который пытается изобразить человеческую теплоту.

— Доброе утро, — отвечает Аня. Потом тихо, обращаясь к Юле: — Поздоровайся с папой, маленькая.

— Доброе утро, — шепчет девочка, не поднимая головы.

Она смотрит на свои руки, которые сжимают жёлтую деталь лего.

Я делаю шаг вперед, и Юля вздрагивает. Приходится остановиться в двух шагах от них. Не напирать, не пугать своим присутствием. Просто быть рядом, на безопасном расстоянии, пока она не впускает меня в свой круг.

— Юля, что ты строишь? — спрашиваю, чтобы не стоять столбом дальше.

Впервые чувствую себя каким-то идиотом, зависшим посреди собственной гостиной. Даже не знаю, куда деть свои руки. Но и уходить без результата не хочется.

Юля молчит, потом смотрит на Аню. Та чуть заметно кивает и подбадривающе улыбается.

— Голову, — едва слышно отвечает дочь.

— Голову? — переспрашиваю я, чувствуя себя ещё более нелепо. — Чью?

Юля снова смотрит на Аню. Та делает легкое движение, кивает. Мол, давай, ты можешь.

— Это моя, — наконец говорит девочка, показывая первую жёлтую сферу. — Будем делать мою, Ани и... — она запинается, поднимает на меня взгляд. — И папы.

У меня перехватывает на секунду дыхание, будто мне зарядили под дых.

— Правда? — хрипло выдаю, не зная, что делать дальше.

Юля кивает и, словно собравшись с духом, протягивает мне одну серую, маленькую деталь.

— Это будет твой глаз, — говорит она.

Я смотрю на деталь, лежащую на её маленькой ладони. Потом перевожу взгляд на Аню. Она улыбается. Мне, чёрт возьми, улыбается. Той самой настоящей улыбкой, которую я вижу только на камере. Той, которой ещё никогда не улыбалась мне.

— Возьмите, Максим Эдуардович, — тихо говорит она. — Это очень важно.

Я протягиваю руку и беру деталь. Юля смотрит на мои пальцы с настороженным вниманием.

— Что мне с ней делать? — спрашиваю я.

Юля молчит, смотрит на Аню, будто она должна выдать мне инструкцию.

— Нужно приставить её к голове, — объясняет Аня своим мягким голосом. — Вот сюда. Видите, там есть выемка?

Я смотрю на полуготовую конструкцию. Нахожу выемку. Наклоняюсь и осторожно вставляю деталь на место.

— Получилось, — шепчет Юля.

Я смотрю на эту убогую пластмассовую голову, собранную из разноцветных деталей, и чувствую, как это тепло в груди заполняет каждую грёбаную клетку моего тела.

Господи. Я — генеральный директор крупнейшей корпорации. Я управляю миллиардами. Я принимаю решения, от которых зависят судьбы тысяч людей. А сейчас я стою в своей гостиной и радуюсь, что смог прилепить дурацкую пластмассовую деталь к такой же дурацкой пластмассовой голове.

Идиотизм.

Но самое удивительное, что я не хочу отсюда уходить.

Я перевожу взгляд на Аню, она пронзительно, неотрывно смотрит на меня. Но стоит нашим глазам встретиться, как она мгновенно опускает взгляд в пол, щёки розовеют, и она снова превращается в ту самую серую мышку, которая боится поднять глаза.

Мне хочется взять её за подбородок и заставить смотреть на меня. Сказать, чтобы она не пряталась, не боялась меня. Но я не могу. Потому что при Юле я должен быть безопасным. Неагрессивным и терпеливым.

Я — папа сейчас, а не хищник.

— Максим Эдуардович, — Аня поднимает на секунду глаза на меня, и снова прячет их в пол. — Вы можете сесть на ковер. Так вам будет удобнее.

— Я в брюках за сто тысяч, — сухо замечаю я.

— Юле сейчас важно, чтобы вы были на одном уровне с ней. Не сверху, — тихо отвечает она, краснея ещё больше.

В голову лезет недавний эпизод с кухней. Брюки, которые Аня заляпала мне гранатовым соком. Хочется хмыкнуть, но я удерживаюсь. Кажется, теперь до меня доходит, почему она так