ребятами… совещаются. Сказали не беспокоить.
Я недобро хмыкаю.
Совещаются они, ага. С ребятами. Значит, мы опоздали на шаг, прессинг уже идёт в реальном времени.
— Веди, — бросаю я так, что охранник дёргается, как от удара током, и резво семенит вперёд, показывая дорогу.
Я ускоряю шаг. Волков и четверо моих амбалов из личной охраны идут следом, бесшумно, как тени, расталкивая попадающихся на пути рабочих. Чем ближе мы подходим к ряду ржавых строительных вагончиков, тем громче у меня в висках стучит адреналин.
Мы подходим к нужной бытовке с хлипкой дверью, обитой дешёвым дерматином. Изнутри доносятся приглушенные мужские голоса. Точнее, один голос — громкий такой и наглый, с характерными блатными интонациями.
Я киваю Волкову. Не утруждая себя стуком, мой безопасник берётся за ручку и с силой распахивает дверь бытовки под короткий скрип петель.
Мы заходим.
Внутри картина маслом. В прокуренном тесном помещении, воняющем перегаром и потом, двое шкафоподобных амбалов в куртках подпирают выход. В центре плотный красномордый мужик с сальными глазками — бригадир Сычёв, — нависающий над пожилым мужчиной и тычущий ему в лицо свернутой в трубочку пачкой накладных.
Мы застаем самый финал фразы:
— …подписывай, старый хрыч, или мы тебя прямо тут в фундамент закатаем, а жене твоей в школе устроим такую веселую жизнь, что она…
Сычёв осекается на полуслове, уставившись на нас.
Не обращая на него внимания, я цепко сканирую взглядом его жертву.
У мужика землисто-серое лицо, и дышит он с тяжёлым присвистом, судорожно комкая левой рукой ткань своей старой куртки в районе сердца. Никогда раньше не видел этого человека, но понять, кто он такой, легче лёгкого в сложившихся обстоятельствах. Угроза про жену, работающую в школе — стопроцентное попадание, плюс этот загнанный, но отчаянно-упрямый взгляд исподлобья…
Я хорошо знаю этот взгляд. Точно так же на меня смотрит Аня, когда злится или боится, но не собирается сдаваться.
Сомнений нет, это Николай Степанович.
Оторвав взгляд от отца Ани, я медленно поворачиваюсь к застывшему с открытым ртом бригадиру. Делаю неспешный шаг вперёд, выходя из тени дверного проема под тусклый свет бытовки, и смотрю на него в упор.
Вся наглость с дешёвым бандитским пафосом слетает с Сычёва за долю секунды, и он бледнеет до синевы. Наверное, видел мой портрет в главном офисе, когда приезжал за премиями.
В бытовке повисает звенящая тишина. Слышно только, как хрипло дышит Николай Степанович.
Я невозмутимо прохожу внутрь и останавливаюсь напротив Сычёва.
— Добрый день, — говорю небрежно-доброжелательно. — Не останавливайтесь, Сычёв. Обожаю мотивационные речи для персонала. Что вы там рассказывали про фундамент и чужую жену? Продолжайте, я внимательно слушаю.
У бригадира трясутся губы. Он переводит затравленный взгляд с меня на Волкова, а потом на Ивушкина.
— Максим Эдуардович… — блеет он, пытаясь выдавить из себя подобие улыбки. — Какими судьбами… Это… это просто недоразумение. Рабочий момент.
— Да что вы говорите? — я насмешливо склоняю голову набок.
— Честное слово! Этот… этот старик! — Сычёв вдруг меняет тактику и тычет пальцем в Ивушкина. — Он материалы воровал! Крысил со стройки! Я как раз пытался заставить его признаться, чтобы вам доложить!
Николай Степанович дергается, открывает рот, но от нехватки воздуха только сипло кашляет.
— Воровал, значит, — задумчиво тяну я. И протягиваю руку назад, не оборачиваясь.
Волков тут же вкладывает мне в ладонь синюю папку. Я открываю её и небрежно бросаю на грязный стол.
— Интересная у вас математика получается, Сычёв. Старик ворует материалы на семь миллионов, а новенькую ауди из салона месяц назад покупаете вы. И жену в норку за полмиллиона тоже вы одеваете. И переводы от логистической компании, которая возит наши грузы, регулярно падают на карту вашей сестры. А Ивушкин, видимо, эти семь миллионов закопал у себя на дачном участке под картошку?
Сычёв начинает покрываться крупными каплями пота. Его глаза мечутся, как у загнанной крысы.
— Максим Эдуардович, это наговор… Это мои сбережения… Я кредиты брал!
— Заткнись, — роняю тихо, и он моментально захлопывает рот. — Ты не просто крысишь мои деньги, урод. Это я бы ещё мог понять — человеческая жадность предсказуема. Но ты угрожаешь семье моих людей. Ты доводишь до сердечного приступа старика и заставляешь плакать людей, которые находятся под моей личной защитой.
— Я не знал… — скулит Сычёв, начиная наконец понимать, в какое дерьмо вляпался. — Максим Эдуардович, простите, я всё верну…
— Волков, — я даже не смотрю на бригадира. — Оформляйте его прямо сейчас к ментам. Проследи, чтобы дело пошло по максимальной планке: мошенничество в особо крупных, вымогательство, угрозы убийством. И передай нашим безопасникам в СИЗО — пусть ему там организуют… тёплый прием. Чтобы он до суда спать боялся.
Парни Волкова подхватывают обмякшего Сычёва под руки вместе с его амбалами и вышвыривают из бытовки.
Дверь закрывается, отсекая шум стройки, и мы остаемся одни. Я и отец Ани.
Мужик медленно сползает по стеллажу и тяжело опускается на колченогий стул. Он не смотрит на меня. Ждёт. Наверное, уверен, что сейчас очередь дойдёт и до него, что его тоже заберут как соучастника, чьи подписи стоят на актах.
Я молча подхожу к столику в углу. Беру пластиковый стаканчик, наливаю из поцарапанного графина воду и ставлю стакан перед ним.
— Пейте, Николай Степанович.
Он поднимает на меня выцветшие, усталые глаза в сетке глубоких морщин. Несмотря на его очевидный страх, я так и продолжаю видеть в его взгляде какое-то поразительное упрямство.
— Я не воровал… Максим Эдуардович, — хрипит он, сжимая стакан трясущимися руками. — Клянусь, ни копейки чужой не взял. Я эти подписи не глядя ставил, когда бетон принимал… Накосячил. Виноват. Сажайте меня, если надо. Только жену мою не трогайте. И дочку. Умоляю.
Меня вдруг прошибает странным забытым чувством.
Смотрю на его руки с широкими узловатыми пальцами, изъеденными цементной пылью, на его потёртую спецовку… и у меня перед глазами почему-то вдруг всплывает лицо моего родного деда Василия. Тот тоже пахал на заводе в три смены, приходил домой, пахнущий мазутом, и точно так же тёр грудь, когда прихватывало сердце. Дед никогда не жаловался и за свою семью готов был перегрызть глотку кому угодно.
Отец Ани чем-то похож на него.
Он не терпила. Просто порядочный мужик, которого сожрали более зубастые и наглые ублюдки. Вот теперь он и сидит передо мной, ожидая тюрьмы, но просит не за себя, а за своих женщин.
Я думал, таких людей уже не осталось. Думал, все продаются. А этот человек… настоящий.
Прямо как мой дед.
Я придвигаю второй стул и сажусь напротив него.
— Никто вас не
