я научилась врать за последние дни. — Не волнуйся за меня.
— Ладно, пойду к папе, — выдыхает мама, и я чувствую, что она просто не в силах со мной больше разговаривать. — Завтра позвоню. Иди спать, доченька.
— Мам… Я люблю вас.
Она кивает, вытирает лицо в последний раз и отключается. Экран гаснет, и я остаюсь одна в огромной ванной комнате, сидя на краю мраморной ванны.
Семь миллионов.
Я закрываю лицо руками и даю себе минуту. Одну минуту на панику, на ужас, на слёзы. Потом я встану, приведу себя в порядок и буду думать. Потому что у меня нет права раскисать. Потому что от меня сейчас зависит жизнь моих родителей.
Я думаю о папе. О его натруженных руках, о седых волосах, о том, как он улыбается, когда видит меня. Я не могу позволить, чтобы его посадили. Не могу.
Я думаю о маме. О её вечной усталости, о стопках тетрадей, которые она проверяет по ночам, о том, как она экономит на себе, чтобы я могла купить новые туфли. Я не могу позволить, чтобы её уволили. Чтобы её травили.
Семь миллионов. Тюрьма. Угрозы. А самое страшное — я знаю, кто застройщик этого нового бизнес-центра, где работает папа. Это «ГлобалМаксСтрой». Компания Зарубина.
В голове мелькает сумасшедшая мысль: пойти к нему. Броситься в ноги. Рассказать всё.
Но я тут же сжимаюсь от ужаса.
Что я ему скажу?
«Здравствуйте, Максим Эдуардович, я ваша временная няня, та самая девочка на побегушках, которую вы купили за бешеные деньги, чтобы она сидела с вашей дочерью. А мой отец, который работает на одной из ваших строек, подписал липовые акты на семь миллионов. Простите его, пожалуйста. Он не виноват. Это всё бригадир-жулик, который прикрывался его доверчивостью. Спишите нам эти семь миллионов, а? Мы потом отдадим. Ну, может, лет через сто».
Я закрываю глаза и чувствую, как к горлу подступает тошнота.
Зарубин — это машина. Жёсткая, ледяная, безупречная корпоративная машина. Он увольняет топ-менеджеров за малейшую ошибку в отчёте. Он разрывает контракты с подрядчиками, если те задерживаются на день. Для него мой отец — просто вор-неудачник, один из тысяч, которые пытаются обокрасть его компанию.
Да он меня саму вышвырнет за дверь за такие просьбы. Ещё и решит, что я специально к Юле втерлась в доверие, чтобы долги семьи покрыть. Что я — часть какого-то хитроумного плана. Что я притворялась доброй и заботливой, а на самом деле просто ждала момента, чтобы попросить денег.
Нет. Ему нельзя говорить. Ни в коем случае.
Но что тогда делать?
Я встаю, подхожу к раковине и включаю ледяную воду. Долго умываюсь, пытаясь убрать красноту с глаз. Смотрю на свое отражение в зеркале — бледное, растерянное, с припухшими веками и дрожащими губами.
Завтра мне придётся играть роль. Улыбаться, играть с Юлей и делать вид, что всё в порядке несмотря на то, что внутри всё разбито вдребезги.
Но к Зарубину идти нельзя. Бессмысленно. Только хуже сделаю.
Глава 20. Инцидент на стройке
Зарубин
Я замечаю этот гребаный сбой в системе в ту же самую секунду, как она переступает порог моего кабинета, держа Юлю за руку.
Обычно Аня передвигается по офису бесшумно, как ниндзя на минималках. Старательно улыбается дочери, прячет глаза за длинными ресницами и моментально заливается краской, стоит нам случайно пересечься взглядами.
Но сегодня что-то капитально не так.
Её движения дерганые и скованные, будто она проглотила арматуру. Она смотрит сквозь пространство стеклянным взглядом, а под глазами — густой слой дешевого тональника, который ни хрена не скрывает того факта, что веки опухли от недавних слёз.
Что за тварь посмела заставить её плакать?
Внутри моментально вспыхивает глухое раздражение, и я со стуком отбрасываю стилус от планшета с квартальным отчетом.
— Доброе утро.
— Доброе утро, Максим Эдуардович, — её голос звучит глухо и хрипло, словно она наглоталась битого стекла. — Юля, поздоровайся с папой.
Дочь робко машет мне ручкой и тут же привычно прячется за Анины ноги. Прогресс, конечно, налицо, Левицкий бы похлопал в ладоши, но прямо сейчас мне глубоко плевать на детскую психологию. Меня волнует девчонка, у которой откровенно трясутся руки.
Я медленно поднимаюсь из-за стола и приближаюсь к ней.
Аня инстинктивно вжимает голову в плечи, как побитая собака.
— Что случилось? — спрашиваю тихо, останавливаясь в метре от неё.
Она вздрагивает так сильно, что Юля испуганно выглядывает из-за её юбки.
— Н-ничего.
— На вас тонального крема больше, чем штукатурки на фасаде этого здания.
— Всё в порядке, — она судорожно сглатывает. — Просто… не выспалась.
Ложь. Наглая, тупая и бездарная ложь.
— Анна, — я делаю ещё один шаг, нависая над ней всей своей массой, и перекрываю ей путь к отступлению. — Я не люблю, когда мне врут.
— Я не вру, Максим Эдуардович…
— Тем более я не терплю вранья от людей, которые живут в моём доме и дышат одним воздухом с моим ребенком. Я спрашиваю ещё раз. Кто вас обидел?
Она вскидывает голову. В огромных воспаленных глазах плещется неприкрытая паника.
— Никто! Правда!
— Не бесите меня.
— Это семейные… неурядицы, — она отступает на шаг, крепче сжимая ладошку Юли. — Не берите в голову.
— Я сам решу, что мне брать в голову.
— Это никак не отразится на Юле! — почти срывается на крик она, а потом резко сдувается. — Нам пора рисовать, извините.
И она сбегает от меня в смежную комнату, таща за собой мою дочь.
Я остаюсь стоять посреди кабинета, чувствуя, как по венам разгоняется чистый адреналин.
Семейные неурядицы, значит?
Но от неурядиц люди не выглядят так, будто идут на расстрел. Она боится. Причем боится не только своей проблемы, а до усрачки боится меня. Боится просто открыть рот и попросить о помощи мужика, который может решить почти любую проблему в этом городе за пару звонков.
Эта мысль выбешивает меня больше всего.
Я — генеральный директор. Ворочаю миллиардами. А моя собственная сотрудница, живущая под моей крышей, умывается слезами втихаря, считая, что я вышвырну её за дверь, если она покажет слабину.
Резко разворачиваюсь, подхожу к столу и с силой впечатываю палец в кнопку прямого интеркома.
— Волков.
— Слушаю, Максим Эдуардович, — тут же отзывается начальник службы безопасности.
— Ко мне. Живо.
Через сорок секунд Волков материализуется в дверях. Собранный, хмурый, как боевой киборг.
— Что-то случилось?
— Мне нужна полная сводка по Ивушкиной, — чеканю я, упираясь костяшками пальцев в столешницу. — Прямо сейчас.
Волков неуловимо меняется в лице.
— Мы же делали досье при переводе…
— Мне
