всё обрывается.
Она плачет. Моя строгая, всегда собранная мама-учительница, которая никогда не позволяет себе раскисать, которая на педсоветах держится с каменным лицом, сейчас сидит на нашей крошечной кухне с красным, опухшим лицом, и слёзы катятся по её щекам, не переставая. Она судорожно комкает в руках бумажную салфетку, и её плечи вздрагивают от рыданий.
За её спиной наша кухня. Жёлтые обои в цветочек, которые родители клеили пять лет назад и до сих пор гордятся своей работой. Старый холодильник, который гудит так, что слышно во всей квартире. Полка с мамиными банками-соленьями — огурцы, помидоры, компот из вишни, который я обожаю. Все такое родное, такое обычное, такое... далёкое.
— Мам? — шепчу я, чувствуя, как холодеют пальцы. — Мамочка, что случилось? Вы заболели? Где папа?
Мама открывает рот, пытается что-то сказать, но у неё вырывается только сдавленный всхлип. Она прикрывает рот рукой, в которой зажата салфетка, и я вижу, как её руки дрожат.
— Анечка... — наконец выдыхает она. — Аня, папу посадить хотят.
Эти слова падают в тишину ванной. Я застываю.
— Что? — переспрашиваю я, потому что, наверное, ослышалась.
Потому что такого просто не может быть!
— Папу посадить хотят, — повторяет мама. — Господи, доченька, я не знаю, что нам делать. Нам конец. Мы пропали, Анечка.
Я опускаюсь на край мраморной ванны, потому что ноги вдруг становятся ватными, они не держат меня, и если я сейчас не сяду — просто рухну на холодный пол.
— Как посадить? — шепчу я, и губы не слушаются, слова выходят какими-то деревянными. — За что? Мам, объясни толком!
Мама делает глубокий, судорожный вдох, вытирает лицо салфеткой, но слёзы продолжают течь. Я вижу, как она пытается взять себя в руки, как учила меня когда-то: «Сядь ровно, выпей воды, дыши глубоко». Но у неё не получается. Она рассыпается на глазах.
— За кражу, Ань, — наконец говорит она. — За недостачу в особо крупных размерах.
Я смотрю на неё и не верю своим ушам. Папа? Мой папа, который возвращал забытые кем-то инструменты на стройку, потому что «вещь-то хорошая, чужая, как же я так»? Мой папа, который даже в магазине переживает, если ему дали лишнюю сдачу, и всегда возвращает? Мой папа — и кража?
— Мам, это ошибка, — говорю я твёрдо. — Это какая-то ошибка. Папа не мог украсть.
— Да, Анечка, ты же знаешь папу, — всхлипывает мама, и в её голосе столько боли, что у меня сердце разрывается. — Он мухи не обидит! Он на этой новой стройке прорабом пахал как проклятый, без выходных. Ты же знаешь, он всегда на износ работает, лишь бы мы ни в чем не нуждались. А там бригадир этот... Сычёв.
Я сжимаю край ванны так, что пальцы белеют.
— Ушлый такой, наглый. Все с начальством ручкался, на совещаниях сидел, а на объекте появлялся раз в неделю. Он, оказывается, последние три месяца дорогие материалы налево машинами вывозил. Кабеля какие-то импортные, смеси, плитку... А акты приемки папе подсовывал подписывать в общей кипе. Когда тот в мыле с объекта бежал, когда у него даже времени не было эти бумажки прочитать. Папа же доверчивый, он думал, что все нормально, что Сычёв — свой. А тот... тот просто прикрывался им.
Папа… Мой простой, доверчивый папа, который верит людям на слово и читает документы через старые очки, вечно спеша на помощь своим же рабочим.
— И что теперь? — спрашиваю я, и голос садится. — Всплыло?
— Вчера нагрянула внезапная ревизия от застройщика, — всхлипывает мама снова. — Насчитали недостачу на семь миллионов! Семь миллионов, Аня! Ты понимаешь?
Семь миллионов. Я слышу эту цифру, и она врезается в мой мозг раскаленным железом. Невозможная сумма. Невероятная. Не могу вдохнуть, будто получила удар под дых.
— Служба безопасности компании рвёт и мечет, — продолжает мама, и её голос срывается на тихий, надрывный вой. — Грозят уголовным делом и судом. А этот Сычёв... он вчера вечером папу подкараулил у бытовок. С двумя амбалами. И сказал...
Она замолкает, не в силах продолжать. Комкает салфетку, комкает, комкает. Внутри всё сжимается от страха и волнения.
— Что сказал? — шепчу я.
— Возьмешь всё на себя, — выдыхает мама безжизненным тоном. — Скажешь, что просчитался и сам сбыл. Иначе мы тебе ноги переломаем, а жене твоей в школе устроим сладкую жизнь.
Меня начинает трясти. Крупной, неконтролируемой дрожью, от которой зубы стучат. Я пытаюсь успокоиться, но не могу. Потому что эти слова, эти угрозы — это слова настоящих бандитов.
— Мам, надо идти в полицию! — вырывается у меня. — Заявление писать на этого Сычёва! Угрозы — это статья!
— С чем мы пойдем, Ань?! Подписи папины стоят! Везде его подписи! А у Сычёва всё чисто, и крыша где-то в руководстве стройки. Кто нам поверит? Мы — никто. А он — свой.
Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Она права. Она абсолютно права. В этой системе прав тот, у кого больше денег, больше связей, больше власти. А у нас нет ничего.
— Служба безопасности компании уже папе сказала, — продолжает мама, и её голос становится обречённым. — Не вернешь деньги до конца недели — дело передают следователям. У нас квартиру заберут, Аня. Мы на улице останемся, а папу в тюрьму...
Она замолкает.
— А папа? — спрашиваю я. — Где папа? Можно я с ним поговорю?
Мама качает головой.
— Он сейчас в комнате сидит, корвалол пьет, — говорит она. — На нём лица нет. Говорит, пойдет сдаваться завтра утром. Чтобы нас с тобой не тронули. Чтобы этот Сычёв отстал.
— Мам, не смей! — шепчу я торопливо. — Не смей его пускать! Пусть папа ничего не подписывает, слышишь?! Ничего! Я... я что-нибудь придумаю. Я найду хорошего адвоката! Я возьму кредит!
— Какой кредит на семь миллионов, доченька? — горько плачет мама, и я вижу, как она сдается. Как опускаются ее плечи. Как гаснут глаза. — Кто нам даст такие деньги? У нас и зарплаты-то нет, чтобы поручиться. Всё, Анечка. Приехали.
— Мам, не говори так, — я чувствую, как слёзы подступают к горлу, но заставляю себя держаться. Ради неё. — Мы что-нибудь придумаем. Я придумаю…
— Анечка, ты же на работе... — мама вытирает лицо, но слёзы не останавливаются. — Ты там как? У тебя все хорошо? На работе не перегружают?
Я сглатываю ком в горле. Хорошо. У меня все хорошо. Я живу в пентхаусе у миллиардера, нянчу его травмированную дочь, а по ночам мой босс приходит в спальню и смотрит на меня горящими глазами. Да, мам, у меня все отлично.
— Все хорошо, — вру я, и голос звучит ровно, потому что
