вовремя. Ее выступление вот-вот начнется. Пойдемте? – она ловко берет меня под руку и провожает в просторный зал, где должна выступать Скарлетт. Как и в прошлый раз, тускло освещенное помещение переполнено. Каждый из присутствующих здесь мужчин затаил дыхание в ожидании, когда же перед ними засияет драгоценная жемчужина "Латунной Гильдии".
— Столик в углу? – спрашивает она, и я киваю, благодарный за ее интуицию: она сразу поняла, что мне нужно уединенное место, откуда я смогу незаметно осматривать зал.
Этот клуб – связующее звено между Обществом и Скарлетт. Осталось только выяснить, что именно их связывает.
Как только я устраиваюсь за столиком, Руби заказывает мне джин с тоником и оставляет одного. Когда официантка приносит заказ, я достаю сигарету, но ее тут же выхватывают у меня из рук.
— Курить вредно. Разве твоя мамочка тебе об этом не говорила? – шутит Томми-бой, опускаясь на стул напротив и ломая сигарету пополам. При виде его надменной рожи с самодовольной ухмылкой у меня сводит челюсть, но я лишь откидываюсь на спинку кресла, будто мне все равно.
— Для парня, который собирается жениться в следующем году, ты уж больно часто посещаешь это заведение.
Я знаю, что "Латунная Гильдия" – это не только девочки, но когда Томми-бой хмурится, а его глупая улыбка исчезает, я испытываю удовлетворение, в котором так нуждался.
— Как говорится, пока кота нет, мыши веселятся.
— Так вот кто ты, Томми-бой? Грызун?
Его верхняя губа дергается, но он игнорирует мое замечание.
— Скажи-ка, Кен знает, что ты проводишь ночи с эскортницами? – продолжаю я, триумфально изогнув бровь.
— У нас с Кеннеди договоренность. Ей все равно, чем я занимаюсь, главное – чтобы в конце я всегда возвращался к ней.
Я сжимаю кулаки под столом, но сохраняю невозмутимое выражение лица.
— В этом я очень сомневаюсь.
Кеннеди – собственница. Не может быть, чтобы ее устраивало, если ее жених трахает все, что движется. Разве что… ей действительно все равно. Но тогда зачем выходить за этого придурка?
— Похоже, я знаю свою невесту лучше, чем ты думаешь, – усмехается он, и в его светло-карих глазах вспыхивает насмешливый огонек.
— Готов поспорить на левое яичко, что она бросит тебя еще до свадьбы. Она слишком хороша для тебя.
У этого засранца хватает наглости рассмеяться мне в лицо.
— Вот тут ты ошибаешься. Кеннеди – моя вторая половинка. Ты просто один из многих идиотов, которые отказываются понимать, что мы созданы друг для друга. Но ты поймешь. Если бы я был на твоем месте, я бы поостерегся заключать такие пари. Когда-нибудь найдется сумасшедший, который примет твой вызов. – Его глаза победно сияют.
Я уже готов послать его ко всем чертям, но что-то позади привлекает его внимание, и он резко встает.
— Приятного просмотра.
Я показываю ему средний палец и закуриваю новую сигарету. Делаю долгую затяжку, украдкой наблюдая, как Томми-бой пробирается на другой конец зала, где сидит сенатор Максвелл – конечно же, в компании двух блондинок с кукольными личиками. Томми-бой наклоняется к его столику и что-то шепчет отцу, после чего отвратительная улыбка сенатора становится еще шире. Не могу поверить, что Кен собирается добровольно вступить в эту семью. Они подонки. Мне все равно, сколько у них денег и престижа. Они – худшее, что может предложить человечество – высокомерные ублюдки. Они считают, что весь мир должен пасть перед ними на колени, лишь бы удовлетворить их интересы, не заботясь о том, кого придется растоптать ради своей цели.
Я тушу сигарету, все еще кипя от злости, когда свет в зале гаснет окончательно. Единственным сигналом к началу шоу становится узкий луч прожектора, падающий на занавешенную центральную сцену. Сначала раздается меланхоличная мелодия пианино – одна одинокая клавиша за другой. Затем, когда занавес медленно раздвигается, вступает ее бархатистый, чувственный голос. Прожектор расширяется, и в его сиянии предстает моя девушка в длинном кроваво-красно платье и черном парике, ласкающая микрофон, будто давно потерянного любовника.
От одного только ее голоса по моему телу пробегает электрический разряд. Мои жадные глаза скользят по ее соблазнительным изгибам, а сердце бешено колотится в груди. Ее веки по-прежнему опущены, пока она продолжает тихо петь, и каждая нота звучит еще сладострастнее предыдущей, даже если слова песни совсем не об этом. Сегодня она выбрала томную, дразнящую версию хита Пэт Бенатар Hit Me With Your Best Shot.
Я судорожно сглатываю, когда она наклоняет голову набок, ее глаза все еще закрыты, а на губах играет соблазнительная улыбка. Ее легкие, как перышко, пальцы скользят вверх и вниз по микрофонной стойке, посещая в голове каждого мужчины в зале самые похабные мысли. Она ласкает ее с нежностью и вниманием, дразня публику, продолжая свою вызывающую игру.
Моя грудь сжимается, когда ее большие карие глаза наконец открываются – и останавливаются на мне, будто она знала, что я буду ждать ее здесь. И когда она затягивает припев, бросая вызов герою песни, чтобы он поразил ее своим лучшим выстрелом, я понимаю, она и правда знала.
Когда чья-то рука тянет ее за волосы, заставляя запрокинуть голову назад и отвести от меня взгляд, меня накрывает вихрь эмоций – разочарование, похоть, ревность, но прежде всего ярость. Она продолжает прижиматься к своему танцору, его руки жадно скользят по ее телу – ровно так же, как жаждут мои. Сегодня на сцене с ней только один партнер, но на мой взгляд, и одного слишком много. Его пальцы впиваются в ее талию, губы приникают к шее, пока она выдыхает очередную провокационную строчку.
Сегодня я пришел сюда, чтобы посмотреть, кто будет в зале и кто уделяет ей особое внимание, но вместо этого застыл, прикованный к каждому движению Скар. Музыка нарастает, такая же нетерпеливая, как и мужчина за ее спиной. Его ладони скользят вверх и вниз по ее телу, имитируя то, как она ласкает свой микрофон. Скар позволяет ему исследовать себя, и с каждым прикосновением ее голос становится все более хриплым.
Когда она внезапно хватает его за волосы, заставляя танцора опуститься перед ней на колени, я вскакиваю с места, не желая видеть, что будет дальше. Моя ярость – это живое, дышащее существо. Чудовище, которое вот вот вырвется из клетки, выбежит на эту чертову сцену и оторвет его руки от того, что принадлежит мне.
Сжатый в комок бешенства, я вырываюсь из темного зала, но ее песня все еще звенит
