влюблена, но провались на этом месте, если позволю ей хоть как-то пострадать из-за всего этого, из-за меня.
— О том, каким способом доведу тебя до третьего оргазма, — говорю я.
Ее улыбка становится шире.
— Уверена, ты что-нибудь придумаешь.
Обхватив ее за талию, я притягиваю Блэр к себе. Как тело может быть таким гибким, сильным и мягким одновременно?
— Что ж, мой любимый метод пока под запретом. Полагаю, придется просто использовать воображение.
Ее восторженный смех в тот момент, когда переворачиваю нас, полностью изгоняет мрачные мысли. В жизни мужчины бывают моменты, когда он не может находиться нигде, кроме как в настоящем, и настоящее — чертовски хорошее место.
— Мне пора идти.
— Ладно, — Блэр вытягивается на кровати рядом и наблюдает, как я одеваюсь. — Тебе не обязательно уходить прямо сейчас, знаешь ли.
— Обязательно, — говорю я с иронией, — иначе снова начнешь играть со мной в «двадцать вопросов».
— И это так ужасно?
— Да.
Она смеется над моим решительным ответом.
— Ладно, будь тогда загадкой.
— Тебе я таким и нравлюсь, — я осушаю бренди одним глотком и тут же ругаю себя за это. Теперь не могу сесть за руль, придется посылать кого-то за машиной. Она так выбила меня из колеи, что трудно сосредоточиться.
— Нравишься, — говорит она, подходя сзади и обнимая меня за талию. Я стою так мгновение, позволяя ей прижаться ко мне. — Но рано или поздно я тебя раскушу.
Я высвобождаюсь из объятий и направляюсь к двери.
— Увидимся завтра на работе.
— Обязательно увидимся, — Блэр прислоняется к дивану, все еще совершенно обнаженная; скрещенные руки приподнимают ее грудь. Знает ли она, как эта поза искушает? Судя по кривой ухмылке, которой Блэр меня одаривает, — знает, и делает это намеренно.
— Ложись спать, — мрачно бросаю я ей.
— Лягу, — отвечает она. — Но...
— Что?
— Ты ведь придешь завтра?
Я дергаю воротник рубашки. Завтра, когда придется провести еще один вечер в компании Коула и Скай. Мои нервы будут на пределе после такого — находиться рядом с ее братом теперь кажется сплошной ложью.
— Да, — говорю я, но без особого восторга.
Ее улыбка становится шире.
— Хорошо. Сначала заходи сюда.
— Ты что, уже командуешь?
— Это предложение, — поправляет она. — Но дельное. Я очень серьезно отношусь к практике, понимаешь?
Я качаю головой, но не могу сдержать ироничную улыбку, вызванную ее словами.
— Зайду.
Когда я еду обратно в свои апартаменты, в Сиэтле тихо. Мое выглядит как-то иначе, теперь, когда я смотрю на него сквозь призму комментариев Блэр. Полагаю, здесь и впрямь пустовато. В гостиной огромный телевизор для спортивных матчей. На диване ни одной лишней подушки.
Черт. У меня никогда не было проблем с женским вниманием. Ни в подростковом возрасте, когда резко вытянулся и раздался в плечах. Ни в университете, несмотря на плохие оценки и еще более бедное происхождение. И ни с тех пор, как начал зарабатывать больше денег, чем знаю, на что потратить.
Но женщины, с которыми ложусь в постель, хотят меня из-за репутации. Имени, славы. Они ждут, что я буду доминантным, резким, большим и сильным. И годами играть эту роль было достаточно. Предсказуемо. Безопасно. Поверхностно.
Блэр же другая. Она смеялась в постели. Каким-то образом рядом с ней я был забавным. Я ложусь спать, чувствуя, что запах ее волос все еще преследует меня, и засыпаю глубже, чем за последние месяцы. Странно, как неправильные поступки могут казаться такими правильными.
Когда Коул сказал, что она была в меня влюблена...
Первой мыслью было: «Что я наделал?». Если это значило для нее что-то — что-то настоящее, глубокое, хрупкое, — а я позволил себе обладать ею...
Но Блэр избавила меня от этих иллюзий. Она фактически признала, что это была просто одна из шуток Коула. Именно то, что я хотел услышать — я не смог бы с чистой совестью пойти за ней, будь это правдой. И все же, первое, что я почувствовал, когда она это сказала, было вовсе не торжество.
Это было разочарование.
17
Блэр
— Иди сюда, — мрачной власти в голосе Ника невозможно противиться. Я пересекаю гостиную и подхожу к нему, все еще с расческой в руке, и удивляю тем, что забираюсь к нему на колени, устроившись по обе стороны бедер.
— Ты собираешься сделать так, что мы опоздаем? — спрашиваю я.
— На мероприятие, на которое я с самого начала не хотел идти? — Ник тянется ко мне и пропускает пальцы сквозь волосы, сводя на нет все те труды, что я только что приложила, работая плойкой. — Да.
— Коул и Скай пригласили нас обоих, — замечаю я.
— Он пригласил меня, когда я был полумертвым и едва ковылял с теннисного корта, — глаза Ника прикованы к моей шее, пока большой палец скользит по пульсу. От его прикосновения сердцебиение учащается. — Я почти забыл об этом, пока ты не напомнила.
— Ты так сильно против оперы?
— Разве можно быть против оперы? Это же не общественное движение, за которое можно или нельзя выступать.
— Конечно, можно. Именно этим Коул сегодня и занимается, — протестую я. Брат сделал щедрое пожертвование в пользу «Оперы Сиэтла» и теперь был вознагражден частной ложей в вечер открытия. Хотя, зная его, это, вероятно, было сделано ради связей или бизнеса, а не из искренней любви к искусству.
— Вы, аристократы чертовы, — сухо говорит Ник. — Мне никогда не стоило с вами связываться.
Я поправляю воротник его смокинга и наслаждаюсь ощущением крупного тела рядом со своим, этим мимолетным и успокаивающим прикосновением. Сердце замирает, когда Ник запечатлевает мягкий поцелуй на моей щеке.
— Разве ты не рад, что дал мне шанс? Я не такая уж и ужасная, когда узнаешь меня поближе.
Он откидывается на спинку дивана и наблюдает за мной сквозь полуприкрытые веки, обхватив большими ладонями обнаженную талию. Кожа все еще влажная после душа, а на мне только нижнее белье.
— Нет, — говорит он. — Ты гораздо хуже.
Я смеюсь.
— Да, это так. А ты потратил годы, недолюбливая меня впустую.
— Ты думала, что не нравишься мне?
Я выгибаю бровь.
— За восемь лет ты ни разу не ответил ни на одну мою попытку подружиться. Ни на одно приглашение на мероприятия. Никаких попыток завязать разговор.
Ник молчит какое-то мгновение. Вместо слов действуют его руки, посылая дрожь по коже, когда скользят по талии, груди, плечам.
— Это было простое самосохранение, — тихо произносит он. — И вовсе не неприязнь.
Мое сердце пропускает удар.
Слова так и вертятся
