из машины, чуть не подвернув ногу.
Бегу к подъезду, не оглядываясь, но все равно слышу, как за спиной рычит мотор «гелика».
Влетаю в лифт и только когда двери закрываются, пряча меня от всего мира в этой маленькой глухой коробке, с громким стоном прижимаюсь лбом к холодному зеркалу.
Меня трясет.
Слезы душат, и я даю им волю.
Они градом катятся по щекам вместе с безжалостным осознанием.
Если бы он согласился и не пришел…
Я бы просто сдохла.
Потому что я хочу его видеть.
Я хочу, чтобы он смотрел.
Я хочу сгореть.
Глава двенадцатая: Руслан
Цирк — лучшее определение происходящему.
Я сижу в первом ряду этого элитного, блядского цирка и наблюдаю за представлением.
«Билеты» стоили дорого — цену моей грешной душонки и остатков совести.
К ресторану ноль претензий — здесь норм, уютно, без пафоса и достаточно пространства, чтобы поместились все человек пятьдесят гостей.
Но здесь столько белых цветов, лент и свечей, что у меня челюсти сводит от оскомины.
А еще от того, что я прекрасно помню — это все помогала организовать та самая подружка Солы, с которой ей якобы изменил Серёга, и из-за этого Сола оказалась подо мной.
Ирония судьбы разлита здесь в воздухе гуще, чем углекислый газ.
Я делаю глоток виски — огромный квадратный кусок льда глухо стучит гранями об стенки стакана. Алкоголь обжигает горло, но не тушит пожар внутри.
Мой взгляд все время тянется к «юбилярам»: они стоят в центре зала, принимают подарки и даже синхронно улыбаются. Идеальная пара с обложки «Досуг и уют» (или какой-то такой же хуеты).
Он берет ее за руку, переплетает пальцы.
Она подвигается ближе, трется об его плечо — своим.
Сука, меня адски бомбит от этого спектакля.
Каждый раз, когда Серёга до нее дотрагивается, у меня внутри как будто срабатывает детонатор.
Это больше, чем ревность.
То, что я чувствую — это слепая, лишенная логики ярость собственника, на глазах у которого лапают его вещь.
Она — моя. Я знаю это с той секунды, как вошел в ее студию и разогнал шакалов.
Я видел, как она смотрела на меня тогда — как на единственного мужика в мире, способного ее защитить. А сейчас я сижу в ебучем зрительном зале и медленно зверею от того, как этот «интеллигент» обнимает ее за плечи.
Воспринимать Морозова как партнера и друга с каждым днем становится все сложнее.
Какая нахуй дружба, если я хочу поебаться с его женой?
— Рус, посмотри, какая милота, — Надя обкручивает обе руки вокруг моего локтя, кладет голову на плечо и слишком наигранно вздыхает. Она сегодня в ударе — надела свободное платье и, кажется, даже официанты в курсе, что она готовится стать матерью, хотя живота еще нет и в помине. — Боже, я тоже так хочу, когда у нас будет десять лет! Большой праздник за городом, и фонарики, и чтобы нам так же писали пожелания на салфетках, и…
— У нас так не будет, Надь, — перебиваю ее буйные фантазии.
— Что? Почему? — Улыбка стремительно сползает с ее лица, взгляд наполняется паникой.
— Потому что я не люблю показуху.
Я отворачиваюсь.
Пытаюсь за что-то зацепиться взглядом, чтобы не смотреть на «хозяйку вечера».
Но в этом ресторане все настолько элегантно, что даже обычной мазни на стенах нет.
Гости тоже как на подбор — прилизанные, аккуратные. Вот тот мужик, который корчит из себя мачо, сто процентов расплачется, если его тачка встанет на дороге. А бриллианты на вон той кукле точно не настоящие.
Меня хватает минут на пять (может, и меньше), а потом взгляд снова находит Солу.
На ней длинное темно-зеленое платье, из какой-то ткани, которая течет по фигуре, как вторая кожа. Спереди — глухой воротник, все прилично, хоть в монастырь. Но я вижу, как ткань обтягивает ее грудь, и помню, как эти соски твердели у меня во рту. Мысленно громко матерюсь и забрасываю ногу на ногу.
Сола поворачивается, чтобы принять очередной букет — и я вижу вырез на спине.
Глубокий, до самой поясницы.
Голая, беззащитная полоска позвоночника.
Во рту пересыхает. Хочется подойти, положить ладонь на эту ямку внизу спины и сжать. Так, чтобы она выгнулась, и, наконец, перестала улыбаться этой приклеенной улыбкой.
Ты же его надела, потому что я попросил?
Ведущий, какой-то напомаженный хлыщ, берет микрофон.
— А сейчас, друзья, внимание на экран! История любви наших героев!
Гаснет свет, на стене загорается проектор.
И начинается пытка.
На огромном экране мелькают десятки и десятки фотографий. Вот они студенты, вот свадьба. Вот они в горах, на море, в парке. Везде — вместе. Везде — счастливые.
Сергей смотрит на жену с таким обожанием, будто она центр его Вселенной.
Она смотрит на него с нежностью, и между ними везде — физический контакт — держатся за руки, обнимаются, даже когда сидят на песчаном берегу — бедра прислонены друг к другу.
Я смотрю на экран с ненавистью и хочу разбить проектор.
Уничтожить доказательства того, что у нее было прошлое.
Огромное светлое прошлое, в котором меня не было.
А почему не было? Я пытаюсь вспомнить все, что Серёга рассказывал о жене — и не могу. Ну, потому что о личном мы треплемся крайне редко. И потому что даже когда заходит разговор — я слушаю вполуха. Когда он собрался жениться, я даже не особо понимал, на ком и нафига ему это в двадцать шесть лет. Поржал от души, сказал, что жениться по залёту — такое себе. Он мой юмор не оценил, и мы тогда впервые в жизни серьезно посрались. Поэтому на свадьбе меня не было — ебал я в рот туда приходить, когда он в последний момент решил взять шафером какого-то хориста (может, и нет, но на фотках тот «шнурок» выглядел так, словно ему яйца прищемило).
Потом, конечно, помирились.
А сейчас я думаю, что, если бы пришел на свадьбу… то украл бы невесту по-настоящему.
Или нет — потому что в том возрасте меня такие тонкие и звонкие не впирали. Я любил таких, как Надя — которую невозможно не заметить, потому что блестит и переливается. Мне тогда до усрачки хотелось именно таких — желательно, каждый день разную.
Мой взгляд падает на Солу, на то, как отчаянно она вцепилась в Серёгину руку, будто боится упасть в пропасть. Она слегка разворачивает голову, точно так же как и я, ведет взглядом по залу, видимо,
