чувствовала, что мы вместе, наверное, несколько лет назад. До того, как всё вокруг стало важнее семьи. Работа, фабрика, сделки, поставщики, мама его драгоценная, только не я. Не дети. Не мы. Мы в приоритет никогда не попадаем. На встречи со мной можно опоздать, часа на два, а то и на три. На домашние дела можно забить, ведь ему не нужно, но нужно мне. А раз нужно мне — значит, и решай сама. Деньги же есть!
Андрей медленно выдыхает через нос.
— Ты сейчас серьёзно?
— Абсолютно.
— То есть это я один виноват?
— Я этого не говорила.
— Зато ты это очень любишь подразумевать.
Психолог вмешивается впервые с того момента, как начался этот обмен ударами.
— Давайте попробуем не обвинять, а говорить о собственных ощущениях.
— Я и говорю, — отвечаю я, не отрывая взгляда от Андрея. — Я ощущаю себя одинокой очень давно.
Он усмехается — коротко, неверяще.
— Одинокой?
— Да, одинокой! Представь себе! Когда я ночами не сплю с ребёнком, а ты отворачиваешься к стенке — я одинокая. Когда ты уходишь утром, потому что у тебя встреча, а у меня четверо детей, больная няня и сорванный день — я одинокая. Когда нашу дочь забирают в полицию, а я уже не знаю, за что хвататься первой, — я одинокая.
— А я, значит, в санатории всё это время был? — его голос становится ниже. — Это ты так видишь?
— Я вижу только то, что ты всегда где-то вне семьи. Даже когда дома.
— Потому что дома невозможно находиться!
Слова вылетают так резко, что я на секунду просто замолкаю. Кажется, Андрей сам не ожидал, что скажет это вслух.
Психолог не двигается. Только переводит взгляд с него на меня и обратно.
— Почему невозможно? — спрашивает она спокойно.
Он сначала молчит. Потом проводит ладонью по лицу, будто хочет стереть с него усталость.
— Потому что я прихожу домой и сразу становлюсь виноватым. Чего не коснись — везде упрёк. Что ребёнок плачет — виноват. Что Полина хамит — виноват. Что Элина не спит, что у неё срывается работа, что мать лезет, что денег не хватает, что дети нервные — всё это почему-то всегда в итоге про меня.
— Потому что ты исчезаешь! — не выдерживаю я. — Ты уходишь в работу, как в нору, и сидишь там, пока здесь всё не взорвётся!
— А куда мне ещё уходить? — он резко поворачивается ко мне. — Куда, Эль? Домой? В этот бесконечный шум, претензии и взгляд, от которого хочется сразу развернуться и уехать обратно? Ты думаешь, я не вижу, как ты на меня смотришь? Как на человека, который всё испортил одним своим существованием.
У меня обжигает щёки.
— Потому что ты не рядом!
— А ты рядом? — почти срывается он. — Ты сама давно не рядом! Ты либо уставшая, либо злая, либо плачешь, либо разговариваешь со мной через губу, будто я уже заранее во всём виноват! Ты хочешь, чтобы я был мягким, нежным, понимающим, но при этом я должен тянуть бизнес, который сыпется, тащить долги, мать, детей и ещё угадывать, в каком ты сегодня состоянии, чтобы случайно не сказать не то слово!
Я смотрю на него и не узнаю́.
Всё это где-то давно уже жило между нами. Просто не было сказано таким голосом и словами через рот. Не было выдрано наружу.
— Я не прошу угадывать, — говорю я уже тише. — Я прошу быть рядом.
— А я рядом! — он вдруг подаётся вперёд. — Я, чёрт возьми, всё это время рядом! Просто рядом не так, как тебе хочется! Я зарабатываю, решаю, вытягиваю, закрываю! Я, как могу, держу всё это на себе!
— Всё это, это что? — я уже почти шепчу. — Или только то, что удобно держать руками?
Он резко встаёт.
Так резко, что я вздрагиваю.
Кресло чуть отъезжает назад. Психолог поднимает на него взгляд, но ничего не говорит.
Андрей смотрит куда-то поверх нас, в стену, в окно, в воздух — куда угодно, только не на меня.
— Я не могу больше это слушать, — говорит он глухо. — Опять одно и то же. Как будто я здесь единственный урод, который всё разрушил.
— Андрей, вас никто не считает уродом, — спокойно произносит психолог. — Сядьте, пожалуйста.
Он коротко, зло усмехается.
— Нет. Если это всё, чтобы я в очередной раз выслушал, какой я плохой муж, то спасибо. Я это и дома прекрасно слышу.
— Никто не говорит, что вы плохой муж, — отвечает она.
— Да? А я именно это и слышу. Каждый день.
Он хватает с подлокотника куртку.
Всё во мне будто замерло от этого внезапного срыва.
— Андрей, — снова говорит психолог. — Побег из разговора не решит проблему.
Но он уже вылетает из кабинета прочь, громко хлопнув дверью, отчего я снова подскакиваю.
В кабинете остаёмся я, психолог, фикус, карандаши в кружке и мой стыд за несдержанные эмоции мужа. За себя. За всё это жалкое безобразие, которое называется нашей семейной жизнью.
Я не замечаю, как начинаю плакать. Сначала просто щиплет глаза, потом по щекам вдруг текут горячие слёзы, и я никак не могу это остановить. Даже злости на себя нет. Только неотъемлемая накопленная усталость.
Психолог подаёт мне салфетки.
— Спасибо, — говорю я хрипло.
Мы молчим некоторое время. Она не торопится говорить утешительные банальности, и я за это ей благодарна.
Потом она спрашивает:
— Скажите, вы правда считаете мужа своим врагом?
Я смотрю на неё сквозь влажную пелену.
— Нет.
— А ведёте себя так, будто да. Каждое слово направлено на то, чтобы добить его.
Я медленно вытираю лицо.
— Я не знаю, как ещё.
— Верю. Часто люди оказываются в точке, когда то, что работало раньше, уже не работает, а по-новому ещё не умеют. — Она складывает руки на коленях. — Но то, что я сейчас увидела, не похоже на равнодушие.
Я коротко смеюсь сквозь слёзы.
— А на что похоже? На катастрофу?
— На двух очень уставших людей, которые разучились говорить о своих чувствах.
Эта фраза почему-то сразу попадает куда-то глубоко.
— Он постоянно уходит, — шепчу я.
— Да. Потому что, судя по всему, не умеет оставаться в контакте, когда ему страшно и больно.
Я моргаю.
Это не то, что говорит Марк.
Марк обычно говорит иначе. Что мужчина выбирает удобство. Что бегство — это тоже выбор. Что если женщина долго остаётся недолюбленной, значит, рядом с ней не тот человек.
А здесь… здесь вдруг всё менее удобно и более болезненно.
— Вы хотите сказать, что он неравнодушен? — спрашиваю я.
— Равнодушные мужчины так не срываются.
Я опускаю взгляд.
— Тогда
