требуется.
Я сажусь, расправляю юбку на коленях. Только сейчас замечаю, что пришла в том же свитере, что и была вчера. Прекрасно. Настолько уставшая, что даже не помню, что надела утром.
— Вы плохо спали, — утверждает Марк, садясь напротив.
Просто пожимаю плечами с ироничной улыбкой. Можно подумать, последний год мне хоть раз доводилось нормально поспать.
Он чуть улыбается. Не так чтобы стало неловко, а так, будто понимает шутку и то, что за ней прячется.
— Какой у вас сегодня запрос?
— Мы с мужем были у семейного терапевта, назначенного опекой.
— Как прошёл сеанс?
Вот оно.
Я отвожу взгляд в сторону окна.
— Нормально.
— Только нормально?
— А как ещё? — я пожимаю плечами. — Мы пришли, поговорили, Андрей психанул и ушёл. Очень продуктивно.
Марк не торопится что-то записывать. Он вообще редко сразу что-то пишет. Сначала даёт мне выговориться, и в этом есть своя опасность: рядом с ним очень быстро хочется говорить больше, чем собиралась.
— Что именно вас задело сильнее всего? Его уход? Или то, что он сказал?
Я молчу.
Потом всё-таки отвечаю:
— Наверное, то, что он сказал.
— Например?
— Что дома невозможно находиться. Что я всё время делаю его виноватым. Что он тоже… — я ищу слово и не нахожу. — Что ему тоже плохо.
Марк наклоняет голову.
— И это вас удивило?
— Нет. Наверное, нет. Но мне всё время приходится помнить, что ему плохо. А кто, простите, будет помнить, что плохо мне?
Очередной кивок. Исключительное и безоговорочное принятие.
— Вот. Это важная точка.
Я опускаю глаза.
— Какая ещё точка?
— Та, в которой вы опять стираете себя. Даже сейчас. Вы рассказываете о сеансе, который по идее должен был быть и про вас тоже, и первым делом начинаете объяснять чувства мужа. Как будто ваша задача — постоянно помнить о чужой боли, а ваша собственная где-то в конце списка.
Я невольно вспоминаю вчерашнюю женщину-психолога. Она говорила совсем иначе. Жёстче. Честнее, наверное. Но от Марка легче дышать. И это уже само по себе подозрительно.
— Она сказала, что мы оба тонем, — говорю я, не глядя на него.
— Кто?
— Семейный психолог.
Марк впервые за весь разговор меняется в лице. Не сильно, но я замечаю. Чуть плотнее сжимаются губы, чуть холоднее становится взгляд.
— И как вам эта мысль?
— Не знаю. Вроде правильная. А вроде…
— А вроде снова делает вас ответственной не только за себя, но и за взрослого мужчину рядом с вами.
Я поднимаю на него глаза.
— Вы специально так формулируете?
— Я специально возвращаю вас к реальности. Вы устали, Элина. Вы на грани. Ваши дети в кризисе. У вас проблемы с опекой. Муж эмоционально недоступен бо́льшую часть времени. И в этой ситуации вам предлагают думать о том, как, наверное, непросто ему. Я не говорю, что ему легко. Я говорю, что вы не обязаны сгорать, чтобы это компенсировать.
Он произносит это спокойно, без нажима. Но слова ложатся куда-то очень глубоко, в то место, где я давно уже боюсь признаться себе, насколько мне хочется хоть раз не быть взрослой, не быть сильной, не быть той, которая всё удерживает.
— Я не хочу сгорать, — тихо говорю я.
— Тогда не горите.
— Это так просто звучит.
— А сложным это делаете не вы, а ваша привычка всегда выбирать не себя.
Я нервно усмехаюсь.
— Вы говорите так, будто я эгоисткой должна стать.
— Нет. Я говорю о границах. О праве на кислород. Женщина, которая не спит ночами, работает, держит дом, детей, мужа и ещё пытается выглядеть собранной, имеет право однажды сказать: «Мне плохо. Я так больше не могу».
— Я говорю это почти каждый день.
— И что в ответ?
Я молчу, потому что в ответ обычно всё одно и то же. Андрей хмурится, раздражается, обещает что-то, потом уезжает, задерживается, уходит в телефон, в работу, в мастерскую, куда угодно, только не туда, где я живу со своей правдой.
— Вот именно, — мягко говорит Марк. — Вас не слышат.
Сжимаю пальцы, чтобы не расплакаться так рано.
— Иногда мне кажется, что я стала плохой матерью.
— Почему?
— Потому что всё время злая. Уставшая. Потому что мне хочется тишины больше, чем объятий. Потому что когда дети начинают одновременно что-то требовать, у меня внутри только одна мысль — исчезнуть на час. Или на сутки. Или на неделю.
Я жду привычного: «Это нормально», «вы выгорели», «вы не виноваты». Но Марк говорит иначе.
— А в какой момент времени вы стали такой?
Я медленно поднимаю голову, не веря своим ушам
— Что?
— С кем рядом вы перестали чувствовать себя живой женщиной, а стали функцией? Мамой. Организатором. Диспетчером. Скорой помощью. С кем рядом вы утратили ощущение себя?
У меня сразу перед глазами муж. Андрей последних лет — это всегда занятый, всё время мысленно где-то ещё, всегда уставший, всегда как будто чуть в стороне. Андрей, который не замечает, когда я стригусь. Андрей, который считает, что если в доме есть деньги, значит, всё хорошо. Андрей, который ночью переворачивается на другой бок, пока я качаю ребёнка.
— Я не знаю, — вру я.
Жду, когда психолог начнёт меня ловить на враньё, но тот лишь слегка прищуривается.
— Знаете, иногда я думаю, что, если бы мы не были женаты, я бы не выбрала его снова, — говорю я наконец и сама пугаюсь своих слов.
Вот оно. Сказано вслух.
В кабинете становится как будто тише.
— Это важная мысль, — произносит Марк.
— Это ужасная мысль.
— Почему?
— Потому что мы не просто пара. У нас дети. Дом. Бизнесы. Жизнь.
— Это всё решаемые вопросы. Я спрашиваю про суть. Если бы всего этого не было, вы бы остались рядом с этим человеком?
Я чувствую, как по спине ползёт холодок. Очень хочется сказать «да», быстро, уверенно, чтобы само́й не услышать, как ненадёжно это будет звучать. Но я не могу.
— Не знаю.
Он чуть подаётся вперёд.
— Элина, вы имеете право на жизнь без постоянного чувства вины.
Эта фраза попадает в меня так точно, что я на секунду перестаю дышать.
Чувство вины. За всё. За то, что устаю. За то, что раздражаюсь на детей. За то, что не хочу секса. За то, что хочу тишины. За то, что иногда смотрю на мужа и не чувствую ничего, кроме обиды. За то, что иногда, наоборот, так отчаянно хочется к нему прижаться, что само́й противно от своей слабости.
— А если это не вина, а ответственность? — спрашиваю я, больше чтобы зацепиться хоть за что-то.
— Не путайте одно с другим. Ответственность — это
