когда вы честно делаете свою часть. Вина — когда вы считаете себя обязанной нести ещё и чужую.
— А дети?
— Дети не должны быть аргументом за существование, в которой вы медленно умираете.
Я опускаю взгляд на свои колени.
Марк говорит это так спокойно, так ясно, так складно, что в какой-то момент всё начинает выстраиваться в очень соблазнительную линию. Вот я. Вот моя усталость. Вот мои годы, в которых я уже почти не чувствую себя женщиной. Вот мужчина рядом, который, возможно, сам давно ушёл из брака, просто не оформил это на бумаге. И вот выход — страшный, но прямой. Не бороться за то, что разваливается. Не склеивать трещины. Не умолять услышать. Просто уйти.
Я вздрагиваю от собственной мысли.
Выйти. Развод.
Раньше это слово всегда было где-то далеко. Не про нас. Про других. Про тех, кто не выдержал, не сумел, не захотел. Даже когда мы с Андреем ругались так, что стены дрожали, мысль о разводе всё равно жила где-то за стеклом. Как угроза, как страшилка, как последняя черта, до которой нормальные люди не доходят.
А сейчас она впервые приходит иначе. Словно мы говорим не о конце семейных отношений, а о чём-то будничном, как сходить с детьми на ёлку.
— Вы сейчас испугались, — говорит Марк.
— Так заметно?
— Просто увидел по лицу и ваш язык тела это очень ярко продемонстрировал. — Он делает паузу прокашливаясь. — Что именно вас испугало?
Я долго молчу. Потом всё же отвечаю честно:
— То, что я… кажется, впервые допускаю развод не как катастрофу. А как выход из этой ситуации. Неужели это действительно может помочь нам всем?
— Это не значит, что вы обязаны разводиться, — говорит он мягко. — Это значит, что ваша психика начинает искать способ выжить.
От этих слов на глаза тут же наворачиваются слёзы.
— Я не хочу быть женщиной, которая разрушила семью. Но и выживать всё время…
— А вы уверены, что это будете именно вы? — спрашивает он негромко. — Семью разрушает не тот, кто однажды говорит «хватит». Семью разрушает длительное отсутствие близости, диалога, безопасности, уважения. И, судя по тому, что вы рассказываете, этот процесс идёт давно.
Я вытираю слёзы ладонью. Нехорошо, по-детски, но просить салфетки иррационально не хочется.
— Вы всё так формулируете, что мне сразу становится легче. И от этого мне потом страшно.
— Почему?
— Потому что как будто вы даёте мне разрешение.
Он отвечает не сразу.
— Я не даю вам разрешение. Я напоминаю, что вы уже взрослый человек и имеете право выбирать.
И опять это звучит так правильно, так гладко, что где-то на краю сознания что-то всё же царапается. Та женщина вчера говорила не про выбор лёгкого пути, а про строительство, если ещё есть что строить. Про то, что пока больно — непоздно. У Марка всё иначе. У него боль — уже почти доказательство того, что надо уходить.
Но мне сейчас так хочется, чтобы кто-то, наконец, встал на мою сторону без оговорок, что я цепляюсь именно за это.
— А если я уйду и потом пойму, что ошиблась?
— Тогда это будет ваша ошибка, с которой вы будете жить. Возможно исправлять. А не годы медленного самоуничтожения из страха сделать неверный шаг.
Я закрываю лицо ладонями и несколько секунд так сижу.
За окном орёт сигнализация машины, где-то в коридоре открывается дверь, слышны шаги. Мир продолжает своё движение, как ни в чём не бывало, а у меня внутри уже почти оформляется мысль, которую ещё вчера я бы оттолкнула с ужасом.
Я могу развестись.
Не должна. Не обязана. Не хочу. Но могу.
Страшно.
Когда я выхожу от Марка, небо уже совсем тёмное. Ветер гоняет по парковке мокрые листья. Я сажусь в машину и долго не завожу двигатель.
Руки лежат на руле. Холодные.
В голове крутится одно и то же, словно заевшая пластинка. «Вы имеете право на жизнь без постоянного чувства вины». «Семью разрушает не тот, кто говорит 'хватит». «Развод может быть не катастрофой, а выходом».
Я смотрю на своё отражение в чёрном стекле. Усталое лицо. Тени под глазами. Губы сжаты слишком жёстко.
Интересно, какой я стану, если перестану всё это терпеть? Легче ли будет дышать? Смогу ли я, наконец, спать? Исчезнет ли этот постоянный ком в груди, если однажды мы с Андреем просто перестанем мучить друг друга?
А дети?
Полина, наверное, только усмехнётся и скажет, что давно было пора. Артём будет винить себя. Алиса будет плакать и спрашивать, у кого останется её зайка, если она поедет с мамой, а потом к папе. Егор пока ничего не поймёт, но однажды тоже узнает, что его родители не смогли.
Я резко завожу машину.
На светофоре зачем-то тянусь к телефону. Палец зависает над именем Андрея. Я представляю, как он сейчас где-нибудь у себя, в кабинете или в цеху, уставший, злой, с этой своей вечной складкой между бровей. И меня вдруг пронзает странная мысль: а что если он тоже уже всё внутри решил, просто молчит?
Что если мы оба держимся не за брак, а за привычку быть рядом?
Мысль тошнотворная. Но я еду домой.
Потому что дома дети. Уроки. Ужин. Жизнь, которая пока ещё существует и никуда не пропала. И всё же, пока я стою на очередном светофоре и смотрю, как красный свет дрожит в лужах, я впервые позволяю себе додумать до конца.
Если так будет продолжаться, я уйду. Не сегодня. Может, даже не завтра. Но уйду.
Глава 32
Цена репутации
Утро начинается не с кофе, а с плохих, я бы даже сказал, крайне отвратительных новостей. Я понимаю это ещё до того, как вхожу в кабинет.
В офисе слишком тихо. Ассистентка смотрит на меня так, будто не знает, здороваться или сразу говорить всё начистоту.
— Доброе утро? — говорю я, вопрошающей интонацией подталкивая к разговору.
— Доброе… — она заминается. — Андрей Геннадьевич, вам уже звонили из «Форест мебель».
Я снимаю пальто.
— И?
— Они приостановили заказ.
Ну конечно. Я киваю, будто это мелочь. Если руководитель выдаёт панику, то как сохранять самообладание подчинённым? Поэтому держим лицо, несмотря на все кирпичи, которые в нас летят.
— Понятно.
Но внутри мозга запускается аналитический механизм. «Форест мебель» — один из самых крупных постоянных заказчиков за последние два года. Если и они отваливаются — это уже не просто слухи. Запускается эффект от слитой Викторией информацией. Вроде и готовился к этому морально, но сейчас понимаю, к такому подготовиться
