class="p1">— Я не понимаю о чём ты! Я всего лишь хочу поговорить о продаже машины.
Элина смотрит на меня так, будто пытается понять, шучу ли я.
— Подожди-ка. Чью машину ты собираешься продавать?
— Твою.
Словно дикий зверь, мечущийся из стороны в сторону, Элина начинает шагами мерить кухню.
— Это шутка?
— Нет.
— Почему?
Я тру лоб.
— У компании проблемы. Мы влетели на промышленный шпионаж. Теперь вот… — Развожу руками. — Нужно закрыть долговые обязательства, иначе полностью обанкротимся.
— Я даже не знаю, что сказать. — Опалив меня взглядом, как прокажённого, продолжает метаться. — Насколько много нужно денег?
Я не хочу говорить цифры. Но говорю.
— И моя машина спасёт ситуацию?
— Нет. Не совсем. Это даст нам время на суд и получение компенсации… По крайней мере, не остановит процесс.
Она долго молчит.
Я бы хотел сейчас ей сказать больше, объяснить всё досконально. Но сам не могу пошевелить языком. Всё внутри рвётся на части от озвученного страшного слова, которое я не позволял себе озвучивать долгое время. Развод.
Где я был, когда всё рушилось, как мы пришли к этому?
Тихий шёпот вырывает меня из мысленных страданий.
— Хорошо.
Я поднимаю голову.
— Просто… хорошо?
Она пожимает плечами.
— Если надо — продавай.
И всё? Я заслужил криков, истерики, хоть какой-нибудь реакции? Но буря миновала, не успев разойтись. Выжженное пепелище — вот результат нашей любви, вот к чему мы пришли.
— Эля…
— Я пойду проверю уроки у детей.
— Мы ещё недоговорили.
Она смотрит на меня спокойно.
— А о чём говорить? Я всё сказала, ты всё понял.
Но не успел я возразить, как она ушла. А я так ничего и не понял. В чём меня обвиняют?
Глава 33
Опасная близость
Я не помню, как доезжаю до Марка. Стоило с утра приехать Кате и забрать Егора, а Андрею забрать детей в школы и сад, как руки сами нашли телефон и набрали заветный номер.
Серьёзно. Это какое-то помешательство.
Помню только, как выхожу из дома после разговора с Андреем, когда внутри всё так стянуто, будто у меня под рёбрами затянули проволоку. Помню, как на автомате надеваю пальто, не попадаю рукой в рукав с первого раза, злюсь на себя, на вешалку, на этот дом, на кухню.
Помню, как в машине долго не могу вставить ключ в зажигание, хотя руки у меня вроде бы не дрожат. А всё остальное — сплошная мутная полоса из светофоров, грязного снега по обочинам и ощущения, что если я сейчас не приеду туда, где меня поймут, я просто разревусь посреди дороги.
Тот факт, что я не попала в ДТП самое настоящее чудо.
На улице так промозгло и холодно, что стоило мне выйти из автомобиля, как ветер пробрал до костей. Только сейчас замечаю, что забыла шарф и перчатки, а полы пальто распахнуты.
У Марка в кабинете тепло.
Тепло не столько физически, сколько психологически, как бывает в местах, где никто не орёт, не хлопает дверьми, не спрашивает, где второй носок, почему не загружена посудомойка и кто сегодня забирает Алису.
Я сажусь в кресло и только тогда понимаю, что весь путь до него у меня болели зубы — так сильно я стискивала челюсти.
Марк смотрит на меня внимательно.
— Что-то случилось? Ваш визит сегодня очень необычен. Было слышно, что вы очень взволнованы.
— Он решил продать мою машину, — говорю я.
Глупо. Из всего, что можно было сказать, начинаю именно с этого.
Марк чуть хмурится.
— Без вашего согласия?
— Не в этом дело.
— А в чём?
— А я уже не знаю, в чём. В машине? Не в машине? В том, что у него фирма на грани банкротства? В том, что он мне это сказал так, будто сообщает, что нужно купить хлеб? Или в том, что я даже скандалить нормально не смогла?
Марк молчит, давая мне договорить. Бесит его способность не перебивать ровно настолько, чтобы ты сама начала разбирать себя на части.
— Я сижу, смотрю на него и понимаю, что надо бы разозлиться, — говорю я, глядя в пол. — А у меня внутри вообще ничего. Будто всё уже выгорело. Он говорит: «Нужно продать машину». Я спрашиваю: «Зачем?» Он говорит: «Чтобы выиграть время». И всё. И я даже не спрашиваю, а сколько у нас времени, а почему до этого дошло, а почему он всё скрывал. Просто говорю: «Хорошо».
— И это вас пугает?
Я поднимаю голову.
— А разве нет причин?
— Почему?
— Потому что это моя жизнь. Моя машина. Мои нервы. А я сижу и реагирую так, будто речь о соседях.
Он кивает.
— Я вижу, как вам плохо, вы истощены…
Я устало прикрываю глаза.
— Вы всегда так говорите, будто это не моя вина.
— А вы очень хотите, чтобы я подтвердил, что это ваша вина?
— Я не знаю чего хочу.
— Знаете. Вы хотите, чтобы вас кто-то наконец не обвинил.
Он говорит это так спокойно, что мне сразу хочется плакать и спорить одновременно.
— Он не обвинял меня.
— Прямо — нет. Но вы всё равно вышли из этого разговора виноватой. Я вижу это по вам. Зачем вы берёте на себя вину? За что?
Я молчу, потому что это правда. Даже сейчас внутри скребёт одно и то же: может, я недостаточно поддержала, может, надо было сесть рядом, спросить, что с фирмой, а не уходить к детям, бросив через плечо: «хорошо». Может, он действительно тонет, а я в этот момент обиделась из-за машины, как какая-нибудь дура, цепляющаяся за красивую игрушку, когда рушится бизнес.
Умом-то всё понимаю, особенно сейчас, раскладывая всё по полочкам, но сердцем…
— Я всё время кручу это в голове, — говорю я наконец. — Ему плохо. Он, правда, в ужасной ситуации. И в то же время мне тоже плохо. И как будто вечно нужно выбирать, чья боль сейчас главнее.
— Не нужно.
— В семье обычно нужно. Один страдает, второй поддерживает.
Марк чуть подаётся вперёд.
— Нет. В нездоровой системе — да. Там всегда кто-то должен отменить себя ради другого. В нормальной — нет.
Опять эти его слова. Нездоровая. Система. Нормальная. Как будто у нашей жизни есть простые определения, которые можно разложить по папкам. Но именно из-за этой его ясности рядом с ним становится легче дышать. Не потому, что он обязательно прав. А потому что не заставляет меня таскать на себе ещё и сомнение в собственной адекватности.
— Позавчера семейный психолог, навязанный опекой, сказала, что мы меряемся болью, — выговариваю я. — Что пока каждому
