важно доказать, что ему хуже, ничего не изменится.
Марк откидывается на спинку кресла.
— И что вы почувствовали, когда это услышали?
— Сначала злость. Потом… не знаю. Стыд, наверное. Потом жалость к Андрею. Потом опять злость. Это как качели.
— А к себе?
Я не сразу отвечаю.
— А к себе как будто нельзя.
— Вот именно. Вам к себе нельзя. Всё можно мужу. Детям. Свекрови. Даже опеке, кажется, можно. А вам нельзя ни злиться, ни уставать, ни хотеть тишины, ни защищать своё пространство. Даже собственную реакцию на продажу машины вы уже успели осудить.
— Я не осуждаю.
— Осуждаете.
Я провожу ладонью по лбу.
— Может быть.
— Скажите честно, — произносит Марк тихо. — Если бы завтра всё исчезло — фирма Андрея, дом, обязательства, страх за мнение окружающих, — вы бы остались с ним?
Вопрос врезается в моё сознание так, что я даже впадаю в ступор. Я уже слышала что-то похожее. Не прямым текстом. Это проскальзывало между строк как лейтмотив. И каждый раз мне становится всё труднее отвечать.
— Не знаю, — говорю я.
— Правда, не знаете или боитесь признаться?
Я медленно поднимаю на него глаза.
Он смотрит прямо. Не давит. Не торопит. Просто оставляет эту неудобную правду между нами на подумать.
— Иногда мне кажется, что я уже ушла, — шепчу я. — Просто ещё живу в этом доме.
Я сама не ожидала, что это скажу вслух.
— Это очень честно, — говорит он наконец. — Вы на верном пути, ведь нужно большое мужество, чтобы признаться.
Руки снова дрожат, а слёзы наполняют глаза. Опускаю взгляд, чтобы избежать зрительного контакта.
— Я устала быть плохой для всех сразу, — говорю я. — Для детей — потому что ору. Для Андрея — потому что вечно недовольная. Для его матери — потому что «не так» веду дом. Для себя — потому что всё это допустила. Иногда мне кажется, что если я просто однажды выйду за дверь и не вернусь до вечера, всем станет легче.
— А вам?
Я отвечаю слишком быстро:
— Да.
Он замечает это. Конечно, замечает.
— Тогда почему вы всё ещё там?
— Дети.
— Только?
Я открываю рот и закрываю.
Потому что дети — да. Но не только. Есть ещё дом, привычка, страх, что я окажусь плохой женщиной из тех, о которых шепчутся за спиной. Есть ещё Андрей, который иногда вдруг смотрит на меня так, как будто ещё помнит, что я не функция. Есть ещё надежда — жалкая, упрямая, уже почти неприличная в моём положении.
— Я не знаю, — говорю я опять.
— Знаете, — мягко повторяет Марк. — Вы просто не разрешаете себе это проговорить.
Он встаёт, подходит к стеллажу за моей спиной и наливает мне воды. Когда возвращается, ставит стакан и пачку сухих платков на столик так близко к моим пальцам, что наши руки почти касаются друг друга.
Почти.
Именно это «почти» я чувствую кожей так отчётливо, что у меня на секунду пересыхает во рту.
— Выпейте.
Я беру стакан.
— Спасибо.
— Вы не обязаны жить в постоянном чувстве вины, Элина.
Опять эта фраза. Она уже почти въелась под кожу.
Я делаю глоток воды и вдруг очень остро понимаю, как сильно хочу, чтобы кто-то не просто сказал это, а взял и снял с меня всё разом: вину, усталость, страх, бесконечную необходимость держаться.
Марк сидит напротив, но сегодня он как будто ближе. Может, это я сама сдвинулась внутрь этой дистанции. Может, потому, что дома от меня осталась одна оболочка.
— Иногда мне кажется, что вы единственный человек, рядом с которым мне не нужно оправдываться, — говорю я и тут же жалею.
Он не улыбается. Не делает вид, что не понял. Просто смотрит на меня очень мягко и, кажется, ещё внимательнее.
— Вы не должны оправдываться за то, что вам больно.
У меня срывается вздох. И именно в этот момент всё идёт не туда.
Не резко. Не театрально. Не как в дешёвых фильмах, где музыка, страсть и чужие руки сразу на талии. Нет.
Просто я ставлю стакан. Он накрывает мою ладонь своей на секунду. Лёгкое, прикосновение почти по-дружески.
И мне вместо того, чтобы отдёрнуть руку, хочется сделать ровно обратное — закрыть глаза и остаться в этом касании ещё немного.
Это так мало.
И так опасно.
Я поднимаю на него глаза.
Его лицо близко. Не физически ещё — эмоционально. Настолько, что воздух между нами становится тёплым, плотным.
— Элина…
И мы делаем то, чего не должны. Не он. Я.
Я подаюсь вперёд и касаюсь губами его щеки — неуверенно, неловко, почти как в бреду.
Ощущение колючей щетины на губах и тепло от его более уверенного прикосновения сразу ставит мир на свои места.
Этого не должно было случиться.
— Простите.
Кровь приливает к лицу так, будто меня сейчас поймали на месте преступления.
Марк тоже замирает. Не отшатывается, не хватает меня за руку, не говорит ничего такого, что сделало бы ситуацию однозначнее. Просто смотрит.
Я уже вскакиваю.
Сумка цепляется за подлокотник кресла, я дёргаю её слишком резко, чуть не роняю.
— Это ужасно. Я не должна была вообще сюда…
— Вы сейчас в сильном напряжении.
— Да при чём здесь напряжение? — шепчу я с отчаянием. — Я пришла к психологу и полезла к нему, как… как…
Слово не находится, и это, наверное, к лучшему.
Марк медленно встаёт.
— Вы не «полезли». Вы перепутали поддержку и близость. Это бывает в уязвимом состоянии.
Мне бы успокоиться от этих слов.
Но становится только стыднее.
Потому что он говорит правильно. Профессионально. Чисто. А я на его фоне — чужая, спутанная, жалкая.
— Я пойду, — говорю, не глядя на него.
— Элина.
— Нет.
Я всё-таки смотрю в его глаза. Один раз.
И в этот момент впервые замечаю: в его взгляде есть не только профессиональное внимание. Есть что-то человеческое. Тёплое. Может быть, слишком нежное. Именно это меня и добивает. Потому что, если бы он сейчас был только врачом, мне было бы проще ненавидеть себя.
Я выхожу почти бегом, сбивая дыхание, не дожидаясь ни администратора, ни лифта. На улице холодно и сыро. Воздух бьёт в лицо, как пощёчина.
В машине я сажусь, закрываю дверь и сижу так несколько минут, уставившись на собственные руки.
Я поцеловала его.
Пусть в щёку. Пусть мимолётно. Пусть на грани, где ещё можно сделать вид, что ничего не было. Но я то знаю, что было. И знаю ещё кое-что страшнее: в ту секунду мне было не противно, не неловко, не неправильно. Мне было хорошо.
Я завожу машину
