Я слышала его голос так отчетливо, будто он стоял рядом. Достав из кармана телефон, я сделала одну-единственную, но четкую фотографию, на которой идеальный Брэндон Реднер целовался с другой.
14
Я так никому и не рассказала об увиденном. Сперва хотелось распространить эту фотографию как можно большему количеству людей, чтобы они увидели его реальное лицо, чтобы знали, к кому прислушиваются. Однако, поняв, что, испортив его репутацию, я не улучшу свою, я отказалась от этой идеи.
В следующий вторник, когда мы с Реднером остались убирать в общей комнате, он заговорил первым:
– Наверное, мы с тобой не с того начали, но все же советую тебе отказаться от места в совете.
Я не хотела даже смотреть на него, меня от него воротило.
– Не слишком-то дружелюбно, а? – снова заговорил он, не восприняв мое молчание как преграду. – Этому вас учат в больших городах?
– Считай, что так, – неохотно отозвалась я, поправляя покрывало на диване, стоявшем перед телевизором. Реднер подметал пол.
– А раньше ты была куда более острой на язык, – заметил он, усмехнувшись.
Я холодно взглянула на него. Не знаю почему, но я не хотела использовать ту фотографию. Однако, видя самодовольное выражение на его лице, я поняла, что хуже не будет.
– Из-за запрета на цвета в школе все выглядят отвратительно. Отмени это.
– С чего бы мне это делать?
– Пока я прошу по-хорошему.
Он покачал головой.
– А иначе что? Продолжишь неумелый саботаж, нацепив клоунский нос? Они у нас тоже пока не запрещены.
– Нет. Но, поверь, тебе понравится. А еще больше понравится Дороти.
Он ничего не ответил, но что-то еле уловимое дрогнуло в его лице.
– Ты изменяешь ей. Я все видела.
Он не стал отрицать правду. Не стал притворяться.
– Ты ничего не докажешь.
– У меня есть фотография.
Реднер не попросил показать ее, лишь подошел ближе и холодно спросил:
– Чего ты хочешь?
– Ты убедишь совет в отмене правил, которые я укажу.
– Это будет подозрительно. Корку это не понравится.
– Корку ничего не может нравиться. Он мертв.
Брэндон задумался.
– А потом ты удалишь фото?
– Нет. Разве не понятно? Ты не наемный рабочий – ты мой раб. И будешь им до тех пор, пока я не дарую тебе свободу.
– Это аморально, – заявил он, явно чувствуя себя уязвленным.
– Не тебе говорить мне о морали.
Я закончила с покрывалом и, надев на плечо рюкзак, собралась уходить.
– Не делай этого, – попросил он серьезно. От его голоса по коже побежали мурашки.
– Чего именно? – поинтересовалась я, обернувшись.
– Не говори Дороти.
– Будь ты моим другом, я бы посоветовала тебе перестать обманывать их обеих. Но ты мне не друг.
– На самом деле все не так, как кажется. Все гораздо сложнее. Они обе много для меня значат.
– Но ты не любишь ни одну из них.
– Ты ничего не знаешь о моих чувствах.
– Любил бы – не стал бы создавать ситуацию, которая принесет боль обеим.
– Только если станет известной.
Я горько усмехнулась.
– Так в этом все дело? Узнают или нет… И совесть тебя не мучает?
– Я давно задавил ее.
– Будь аккуратнее, Реднер, иначе найдется тот, кто задавит тебя.
К концу той же недели в базу разрешенных цветов внесли красный. О дресс-коде речи тоже не шло. Мелочи, конечно, но лучше, чем ничего.
Сид Арго
Вечером я помогаю маме помыть посуду и, получив за это искреннее и усталое спасибо, отправляюсь наверх. В этот пятничный вечер у меня никаких планов. Домашнее задание делать не хочется, а сходить в нашем городе некуда. Плюхаюсь на кровать с книжкой и пару часов просто читаю в своей комнате. За это время ко мне успевает зайти Пит. Он хочет, чтобы я поиграл с ним в баскетбол на заднем дворе, но я ленюсь, поэтому вру, что у меня болит голова. Он недовольно хмыкает, называя меня книжным червем, хотя я не очень много читаю.
Ближе к десяти я спускаюсь, чтобы выпить стакан воды перед сном. В коридоре и гостиной темнота, зато горят свечи на кухне, где в мертвой тишине на стене шепчутся две тени. Одна маленькая (моя мама), другая чуть больше, но тоже не слишком крупная (это отец).
– …и вот теперь он получит по заслугам, – говорит он.
– Боже, как же так вышло? – отзывается мама.
– Это правило старо как мир: нельзя трогать чужих женщин, тем более на виду у всех.
Я настораживаюсь, пока не понимая, о чем идет речь.
– Возможно, он не знал этого, к тому же, как ты говоришь, ей стало плохо. Наверное, он хотел помочь без каких-либо дурных мыслей.
– Не знаю, как там было дело. Я при этом не присутствовал, но во вторник его вызовут на религиозное собрание.
Мама молчит, видимо, обдумывает.
– И все же, мне кажется, это неправильно.
– Ты его, что ли, защищаешь? – удивляется отец.
– Да нет же, – протестует она неуверенно.
– Не забывай, это Вёрстайл. За все то время, что он здесь, он нарушил с десяток правил и заслужил это.
Я больше не подслушиваю, так как они не говорят ничего нового. Самое главное я понял: твоему отцу несдобровать. Обвинение религиозным собранием – пятно на репутации. А если это связано с женщиной, а тем более замужней, то я даже боюсь представить, что может сделать ее муж. В Корке это особенно острая тема. Нельзя прикасаться к женщине, если ты не практикующий врач или же если она не твоя мать, сестра, дочь или жена. Это считается почти сексуальным насилием, пусть ты всего лишь дотронулся до ее плеча.
Я тихо поднимаюсь, аккуратно пропуская ступени, которые, как я знаю, всегда скрипят. Закрываю двери в спальню и начинаю метаться по комнате, словно пойманное в клетку животное. Я должен тебя предупредить, но на выходных мы увидимся только в церкви, а в понедельник у нас нет общих занятий. Конечно, можно заявиться прямо завтра без приглашения, но я не решусь говорить с тобой о сложившейся ситуации. Да и не хочу, чтобы твой отец понял, что именно я рассказал тебе об этом.
В конце концов, я пишу тебе письмо (не подписывая – ты и так поймешь, от кого оно). На следующий же день рано утром я кидаю его в ваш ящик.
Твой отец прикоснулся к чужой жене. Я не знаю подробностей. Но знаю, что за это он предстанет на религиозном собрании. Тебе это ни о чем не говорит, но, поверь, это серьезно. Пусть не вздумает ничего отрицать, это бесполезно. Скажи ему признаться и покаяться, тогда, возможно,
