стащила его с вешалки, лихорадочно переоделась, дрожащими руками заколола волосы в идеальный, гладкий пучок - никаких выбившихся прядей, только дисциплина и порядок. Минимум макияжа: тушь, чтобы глаза не терялись на лице. В руках - кожаная папка, на всякий случай. Внутри - дрожь, которую я отчаянно пыталась скрыть даже от самой себя.
Я взглянула в зеркало. На меня смотрела не растрёпанная аспирантка, терзаемая сомнениями. На меня смотрела Алиса Витальевна Кольцова - та самая, с пучком и убийственным взглядом. Та, что могла всё. По крайней мере, так должно было казаться окружающим. А это уже половина успеха.
***
Ректорский зал находился на втором этаже главного корпуса, в той части здания, куда студентам вход был заказан. Я поднималась по широкой мраморной лестнице, и каждый шаг отдавался эхом в гулкой тишине. Высокие окна с дубовыми подоконниками пропускали бледный весенний свет, в котором танцевали пылинки - маленькие призраки ушедших эпох. Стены здесь помнили ещё дореволюционных профессоров, учёные советы времён оттепели, застойные заседания семидесятых. И теперь им предстояло стать свидетелями ещё одной маленькой истории.
Перед дверью я остановилась, перевела дух. За тяжёлой дубовой створкой слышался приглушённый гул голосов. Я толкнула дверь и вошла.
Зал оказался именно таким, каким я его представляла - и всё же другим. Высокие лепные потолки, тяжёлые портьеры цвета бордо, длинный полированный стол, способный вместить человек двадцать, и стулья с высокими резными спинками, которые делали любого сидящего похожим то ли на члена Политбюро, то ли на приговорённого к трибуналу - в зависимости от обстоятельств. Стены были увешаны портретами - прежние ректоры, основатели факультетов, люди, чьи имена носили аудитории. Они смотрели со своих рам с тем особым, оценивающим выражением, какое бывает только у давно умерших академиков.
Пахло здесь тоже по-особенному. Не как в библиотеке - старыми книгами и покоем. Здесь пахло дорогой мебелью, полиролью, бумагой высшего сорта и едва уловимым запахом табака, въевшимся в портьеры за долгие годы заседаний. Пахло властью. Пахло историей, которая вершится здесь, а не только в учебниках.
В зале уже собрались почти все. Вяземский сидел по правую руку от ректорского места, делая вид, что изучает какие-то бумаги, но я видела, как он нервно барабанит пальцами по столу - привычка, которая появлялась у него только в минуты сильнейшего волнения. Максим и Ольга - наши «лейтенанты» - перешёптывались в углу, поглядывая на дверь с выражением нашкодивших школьников, вызванных к директору. Игорь Станиславович, наш главный полевик, мрачно разглядывал люстру, будто прикидывая, выдержит ли она вес снаряжения и не пора ли заменить крепления. Профессор Зайцев, как всегда, сиял улыбкой, но глаза его бегали, оценивая обстановку, раскладывая по полочкам присутствующих и прикидывая, кому сегодня выгодно улыбаться, а от кого лучше держаться подальше.
И Сергей Александрович.
Он сидел во главе стола, слева от ректорского кресла, откинувшись на спинку с видом человека, которому всё это заранее известно и немного скучно. На нём был безупречный тёмно-серый костюм, галстук, запонки. Внешне - само спокойствие, само достоинство, сама уверенность человека, которого ничем не удивить и не сломать.
Но я, научившаяся читать его за эти месяцы ценой бессонных ночей и внутренней дрожи, видела то, что было скрыто от других. Видела едва заметное напряжение в линии челюсти - там, где желваки перекатывались под кожей, выдавая усилия, с которыми он сохранял это ледяное спокойствие. Видела слишком плотно сжатые губы, на которых не было и тени улыбки, только тонкая, бледная полоска. И взгляд - холодный, пристальный, скользнувший по мне, когда я вошла, как по неодушевлённому предмету, и остановившийся где-то над моей головой, будто меня здесь и не было вовсе. Будто я - пустое место, временная помеха, которую скоро устранят.
Я заняла место рядом с Вяземским, стараясь дышать ровно и не встречаться ни с кем взглядом. Села, положила папку перед собой, расправила юбку. Мелочи, которые помогали сохранять видимость спокойствия. Тишина в зале становилась всё более напряжённой, как струна перед тем, как лопнуть. Кто-то кашлянул. Игорь Станиславович перестал разглядывать люстру и уставился в стол. Максим замер, боясь пошевелиться. Даже Зайцев перестал улыбаться.
Ровно в назначенное время дверь открылась, и вошёл ректор.
Иван Фёдорович сегодня был не в своём обычном деловом костюме, который носил каждый день и в котором его можно было встретить где угодно - от коридоров до столовой. Сегодня на нём был тёмно-синий пиджак, под которым угадывалась идеально отглаженная рубашка, и галстук - строгий, но не мрачный. Он выглядел… торжественно. И это было лучшим знаком. Худшим знаком было бы его обычное, будничное выражение лица, с которым он сообщал неприятные новости.
Он прошёл к своему месту, не спеша, давая всем рассмотреть его лицо, на котором не читалось ни тени тревоги. Сел, обвёл взглядом присутствующих - цепким, оценивающим, как у полководца перед началом сражения, проверяющего, все ли на позициях и готовы ли к бою - и улыбнулся. Не широко, а так, чуть приподняв уголки губ. Но в этой сдержанной улыбке было больше, чем в любых громких словах.
- Коллеги, - начал он без предисловий, и его голос, низкий и спокойный, заполнил собой весь зал, - думаю, вы все догадываетесь, зачем я вас собрал. Не для того, чтобы пить чай и обсуждать планы на лето.
В зале повисла мёртвая тишина. Я перестала дышать. Рядом Вяземский замер, превратившись в статую. Даже воздух, кажется, загустел, перестал поступать в лёгкие.
Иван Фёдорович выдержал паузу ровно столько, сколько нужно, чтобы напряжение достигло пика - секунд пять, не больше, но они растянулись в вечность - и положил на стол перед собой плотный конверт с гербовой печатью. Тот самый. Официальный. Из Москвы.
- Только что получен официальный ответ из Министерства, - он щёлкнул пальцами, и секретарь, стоявшая у двери, бесшумно подала ему нож для бумаги. Перламутровая рукоятка блеснула в свете люстры. - Я мог бы просто зачитать резолюцию. Сказать «выиграли» или «проиграли», и мы бы разошлись. Но позволю себе небольшую церемонию. Такие моменты, коллеги, случаются не каждый день. Их нужно проживать, а не пролистывать.
Он разрезал конверт. Звук рвущейся бумаги в тишине прозвучал оглушительно, как выстрел. Достал несколько листов, скреплённых степлером, пробежал глазами первую страницу. И улыбнулся - на этот раз широко, открыто, так, что морщинки собрались у глаз.
- Наш проект «Алтай: культурная гибридизация в погребальных практиках раннего железного века» получил одобрение экспертного совета, - он поднял глаза на нас. - Грант выигран. Финансирование выделено в полном объёме. Поздравляю, коллеги.
Я не помню, кто закричал первым. Кажется, Ольга. Или Максим. В зале поднялся шум -
