не одна, ты с мамой. Мы с тобой вместе со всем разберемся, таких малышей родим, что ух!
Каролину будто прорывает. Вперемешку с рыданиями она говорит мне:
— Мамочка, ты прости меня, что я тебе днем столько ерунды наговорила! Я ведь не знала, не понимала. Это так больно, когда твой муж свое хозяйство в чужой рот… А потом еще из дома вышвыривает, как так и надо!
— Да, дочечка, я тебя очень понимаю. Когда папа меня из дома выгнал, я тоже была раздавлена. Но ведь это не конец света…
— Чего? — охает Каролина и резко от меня отстраняется.
— Я говорю, не конец света. Пройдет совсем немного дней, и ты по-новому взглянешь…
— Мама! — кричит на меня Каролина. — Как это папа тебя выгнал? Ты вообще про что? Он не мог!
Сижу, хлопаю ресницами, не понимаю, что происходит.
Наверное, зря я деликатничала с дочкой, не посвящала ее в детали.
— А папа тебе не сказал, как он собрался со мной разводиться и выпер из дома с одним чемоданом? Не упоминал, нет?
— Нет, папа мне ничего такого не говорил, — качает головой Каролина.
Опускает локти на кухонный стол и вглядывается в меня. При этом выглядит шокированной.
Я кусаю губу, думая, как лучше сказать, да и стоит ли вообще вываливать на дочку те отвратительные подробности. С другой стороны, если не вывалю, она так и не поймет, с чего вдруг я такая непримиримая.
Наверное, хватит так уж сильно беречь ее образ идеального отца…
Я вздыхаю и начинаю откровенничать.
В красках рассказываю ей события того ужасного дня, когда я лишилась собственного дома и любви мужа, как тогда считала.
Я ведь на тот момент даже не знала, что у него с Розой было. Лишь догадывалась об этом со слов близнецов. Но одно дело догадываться, другое — слышать из уст супруга, что любовница там ему облизывала.
Мигран нанес мне жуткую рану, практически растоптал меня как женщину. Унизил и вдобавок обесценил все то, что я делала для семьи десятилетиями. Будто я и мои старания ничего не стоят. Ведь это очень страшно — оказаться без дома, когда ты к тому же беременна.
— …Так непередаваемо мерзко слышать от любимого мужчины, что ты больше не нужна, и можешь идти на все четыре стороны, — заканчиваю я свой рассказ.
Смотрю на Каролину и понимаю, что ей близко каждое сказанное мной слово.
— Я никогда не думала, что папа может назвать тебя лишним элементом, — стонет дочка. — Это так несправедливо! Ты ведь — клей, что держит нашу семью, мам! Без тебя все разваливается.
— Это он из ревности всего мне наговорил в тот день, — уточняю я. — Решил, что я ему изменяю, и выдал. Но чтобы сказать такое, надо, чтобы на подкорке сидело, так? Вот с чем я никак не могу примириться, понять. Из ниоткуда подобное не берется. Значит, думал об этом много раз, может даже прокручивал в голове, а получив подходящий повод, вывалил это на меня.
Мне больно от собственных слов.
Но еще больнее от того, что слышу от Каролины:
— У твоего хоть отмаза была, ревновал. А мой — просто так…
Да, хуже ран, которые наносят нам, те раны, что получают наши дети.
Я тянусь с Каролине, сжимаю ее руку. Мне так больно за нее, так невыносимо.
Шепчу с грустной улыбкой:
— Все наладится, вот увидишь.
И в этот момент единения матери с дочкой мы слышим первый звонок телефона.
Это Мигран трезвонит Каролине. «Па-па-па-папа, мой любимый папа…» — разоряется ее аппарат.
Каролина достает из сумочки мобильник и морщится.
— Не хочу с ним разговаривать! Мне противно после всего…
На миг меня колет совесть.
Со своей обидой на мужа я умудрилась сломать его идеальные отношения с дочкой. Но с другой стороны, он мог бы и сам ей все рассказать, по-человечески объяснить, и мне не пришлось бы тогда рушить ее иллюзии.
Мигран тем временем не унимается, все продолжает звонить. Однако следующий звонок удивляет еще больше. Это Атом, и звонит он мне.
Настороженно смотрю на экран телефона.
— Мам, не бери! — сквозь слезы твердит Каролина. — Это он меня достать пытается… Я его у себя заблокировала!
Тяжело вздыхаю: ну и денек сегодня.
— Доченька, мы ведь не страусы, — отвечаю ей.
— В каком смысле? — удивляется Каролина, даже забывает про слезы.
— В том смысле, что нечего прятать голову в песок. Я отвечу, можно? Мне есть что сказать драгоценному зятю.
— Сделай на громкую, — сдается Каролина.
Я кладу мобильник на стол, и мы нависаем над аппаратом.
Я делаю голос невозмутимым:
— Алло.
— Ульяна Владимировна, это Атом. — Он покашливает в трубку.
— Ты у меня записан. — Мне не удается убрать из голоса ноту ехидцы. — Что хотел?
— Каролина не у вас? — спрашивает он громко и нервно. — Мы с ней немного повздорили. Просто, если она у вас, давайте я сейчас подъеду, заберу…
От такой простоты меня аж всю передергивает. Чего, блин? Забирать он ее собрался.
Ты посмотри, как у него все «просто»… Изменил, выгнал, забрал — и всего дел. Для него женщины скот?
У Каролины лицо вытягивается так же сильно, как у меня. Вижу, дочка чуть не подпрыгивает на табуретке от возмущения.
Знаком прошу Каролину молчать.
— Кто ж тебе ее даст? — спрашиваю я у Атома с нотой злорадства в голосе. — После таких-то подвигов. Мы отдавали за тебя Каролину при условии, что ты будешь хорошо к ней относиться, а ты…
— Ой, вот только не надо, — резко перебивает он меня. — Сами без мужа остались, теперь хотите, чтобы дочка осталась одна? Такой судьбы ей желаете? Она моя жена, и я сам с ней разберусь. Что бы у нас ни происходило в доме — не ваше дело, ясно?
Честно сказать, такого я от зятя не ожидала, ведь всегда был предельно вежлив и обходителен, особенно когда рядом находился Мигран. Быстро переобулся.
Теперь уже мой черед его перебить:
— Не смей повышать на меня голос, это раз. Второе: Каролина — не вещь, чтобы я ее тебе отдавала. Она не хочет к тебе возвращаться и пока не захочет, ты ее не увидишь.
— Я сам решу, что лучше для Каролины! Немедленно скажите мне, где она, иначе…
Ишь ты, тиран доморощенный тут нашелся. Интересно, на какую реакцию рассчитывает? Что я испугаюсь, что ли? Ага, конечно, прямо сейчас. Аж коленки дрожат!
Я за таким Тираном Тирановичем двадцать лет замужем была, все особенности поведения знаю. Меня одной грозной интонацией не возьмешь.
Но все-таки у
