получится, — говорю неожиданно жёстко.
— И всё равно спасибо, — настаивает отец.
Блять… И без него тошно было, а теперь только ещё более. Ни разу не успокаивает этот разговор.
— Лучше бы обвинял, — срывается у меня. — Было бы легче послать тебя.
Отец только усмехается, причём как-то мягко. Не похоже, что удивляется моим словам. Или что воспринимает их, как удар.
— Ты этого не сделаешь, — говорит настолько уверенно, что я снова на него смотрю. И сталкиваюсь с на удивление пронзительным взглядом, словно вглубь меня пробирающимся. Туда, куда я и себя не пускаю особо, хули он лезет? — Ты гораздо лучше меня, — ещё и заявляет вдруг.
Причём очень-очень серьёзно. Аж не по себе от этого — только и могу, что фыркнуть.
— Уж не знаю, — насмешливо бросаю, вспомнив, как чуть ли не всерьёз собирался заставить испуганную Леру пойти со мной на крышу.
Настолько хотелось разделить с ней тот вид, что, блять, и не замечал как будто её состояния. Даже не думал о нём, хотя уже тогда можно было догадаться. Девчонка сама не своя была — теперь я помню это отчётливо. До долбанных деталей, как на браслет свой смотрела. Я и тогда на него не обратил внимание…
— Не знаю, — снова повторяю как отрешённо.
— А я знаю, — голос отца звучит так, будто у него ком в горле.
Да и глаза подозрительно блестят. Сжимаю челюсть. Прилива отцовских чувств мне только не хватало…
Дерёт в груди. А он смотрит так, будто и не ждёт от меня ничего — только свои слова донести хочет. Что я лучше…
Ну как бы да, я бы своего мелкого мутузить не стал. Впрочем, и заводить его тоже. Жениться…
Опять Лера в мыслях. Интересно, а у неё какие планы на будущую жизнь?
— Знаю, — снова повторяет отец. — Ты всегда был лучше меня. Помнишь, в детстве ты пытался нас помирить? Или… Я же в первый раз сорвался на тебе как раз потому, что ты сам подставился, чтобы я маму не трогал.
Так себе оправдание — и он это понимает, морщась.
— Я не о себе сейчас, — всё же добавляет. — Мне оправданий нет. Я о тебе. Ты очень сильный, Даня. И хороший. Не пытайся глушить это в себе. Прими все свои чувства.
— Я лучше пойду, — резко встаю. — Ещё приду и скажу, как продвигается, — добавляю, чуть помедлив.
Принять все чувства, значит? Охуенные советы от папочки подъехали. Если я ими воспользуюсь и перестану глушить всё то дерьмо, что во мне годами сидит — он первый же взвоет. И мать заодно.
Я их не принимаю, эти чувства. Я их выплёскиваю через экстрим, снова и снова играя со смертью. Чтобы через это чувствовать себя по-настоящему живым, потому что других ярких эмоций мне не нужно! Вот только теперь меня на это совсем не тянет — иначе бы прямо сейчас поднялся на привычную крышу и не просто посидеть там.
Но с момента, как реально чуть не столкнулся со смертью — причём не своей, когда Леру приводил в чувство и едва ли не молился — от экстрима как отвернуло. Реально чуть не тошнит при мысли о нём. Вряд ли теперь когда-нибудь меня туда потянет…
А тянет к Лере. Новое открытие — когда вот так бесконтрольно ноет в груди, мне не хочется выплеснуть это даже на любимом мотоцикле. Никакая скорость не сможет перебить этот раздрай. Только улыбка или мягкий смех этой девчонки смогут. Я, кстати, крайне редко видел, как она улыбается и смеётся. Поводов на это ей и не давал.
У неё скоро операция. Я даже толком не знаю, когда — мне и Макс не сказал, типа она просила не говорить. Ей легче, когда никто не знает, кроме него.
Я, конечно, воспользовался её телефоном, когда тот был в моём полном доступе. Обменялся с ней номерами, добивался к ней везде. И как вижу, она пока меня не удаляла и не блокировала — потому что не заметила ещё? Заходила везде.
Колеблюсь, писать или не надо. В итоге звоню. Но не ей, а матери.
Странно, но решение где-то в подсознании созрело, пока о Лере думал. Эта девчонка исцеляет и делает всё лучше, даже когда просто думаю о ней. Светлая во всех смыслах…
Пиздец как непривычно сжимается сердце при этой мысли. Ещё и вспоминаю, как тепло пыталась меня успокоить, утверждая, что я не виноват. Прощалась она так…
— Сыночек! — практически сразу восклицает мама, быстро принявшая мой вызов. — Я так рада, что ты позвонил. Может, лучше на видеосвязь переключимся? Хочу видеть твоё лицо.
— Оно бы тебе сейчас не понравилось, — усмехаюсь мрачно. — И не только потому, что я недавно в очередной раз подрался, но и выражением.
Мама теперь напряжённо молчит. Явно не понимает, чего ещё от меня ждать после такого выпада. Но я и не собираюсь смягчать — у меня разговор самый конкретный, а не сыновьи чувства внезапные. Ни разу я не соскучился. Ни по ней, ни по отцу.
— Звоню по делу, — обозначаю сразу. — Я не считаю справедливым, что отец сидит в тюрьме. Собираюсь его оттуда вытащить. Варианта два: либо это сделает компетентный в таких делах чел так, что никто не узнает, что ты не умерла на самом деле. Либо придётся раскрыть твои карты, чтобы оправдать отца на законном уровне.
Мама шумно сглатывает. Прям чувствую, как мнётся. Давлю в себе жалость к ней такой растерянной. Я не буду больше разгребать за родителями. Мне и детства, блять, хватило. Вернее, его практически отсутствия за всеми этими проблемами их.
— Я, конечно же, за первый вариант, — как-то осторожно говорит мама. — Иначе ведь проблемы с законом будут уже у меня, и мне будет сложнее вернуться в Россию.
— А ты собираешься сюда вернуться? — бросаю насмешливое.
— Не под своими документами, — напряжённо давит мама. — И позже. И не в Москву. Но да, мне будет проще поближе к тебе…
Понимаю, что это она не с целью разжалобить говорит, а как есть. Но приходится, закрыв глаза и сжимая кулаки, взять паузу на успокоиться. Нахрена эти нуждающиеся нотки в голосе?
Я задолбался чувствовать себя обязанным беспокоиться о чувствах родителей. И вывозить их перепады тоже.
— В таком случае, решение только одно, — намеренно говорю как можно более отчуждённо, чтобы сразу абстрагироваться от любых возможных соплей. — Ты со своим хахалем добываешь деньги за пять дней. Мне пофигу, как, но вы это сделаете. Вы создали проблему, вы её и решите.
Мне вообще-то давно
