он горячий добряк, настоящий павлин среди серых гусей. Не то чтобы мы были вместе, это просто наблюдение со стороны.
— Ты готова кататься? — спрашивает Коул, возвращая меня к реальности.
Я одариваю его улыбкой, в которую пытаюсь вложить как можно больше уверенности, и киваю. Готова насколько это вообще возможно. Затем я неловко ковыляю по резиновому полу, и есть подозрение, что на шпильках я хожу куда увереннее, чем на коньках, а это говорит о многом.
Коул ступает на лед и протягивает мне руку. Не давая себе времени на размышления, я вкладываю свою ладонь в его. В этом жесте нет ни капли фальши или неловкости, и эта мысль согревает меня изнутри. Больше всего на свете это кажется естественным, будто все происходящее было предрешено.
Стоит моим конькам коснуться льда, как все советы Коула мгновенно стираются из памяти, словно они были сказаны на незнакомом языке. Не блокировать колени? Что ж, очень жаль, потому что они сводятся судорогой крепче, чем система охраны Моны Лизы в Лувре. Держать голову прямо? Это становится невыполнимой задачей, когда меня шатает сильнее, чем новорожденного жеребенка.
— Расслабься, — посмеивается он. — Я держу тебя, Фасолинка.
Затаив дыхание, я вцепляюсь в его руки как в спасательный круг, которым они, по сути, и являются.
Коул с легкостью скользит спиной вперед, увлекая меня за собой, а его губы подергиваются от сдерживаемого веселья.
— У меня получается! — пищу я, пока мы движемся по льду на медленной, но уверенной скорости. — Смотри!
Он прибавляет ход, и прохладный ветерок ласкает мои щеки. Плавность каждого движения убаюкивает, даря ложное чувство безопасности. Мы плавно поворачиваем налево, затем направо, и не успеваю я опомниться, как мы делаем уже пару кругов по арене.
Коул постепенно замедляется, в конце концов полностью останавливаясь.
— Готова к тому, что я отпущу руки?
Мои пальцы тут же крепче сжимают его ладони.
— Эм, нет. Абсолютно исключено.
— Ну же, ты справишься. — Он дарит мне теплую, ободряющую улыбку. — Я буду рядом с тобой. Доверься мне, ладно?
В его словах звучит просьба, которая простирается далеко за пределы ледового катка.
Довериться ему. Он раз за разом доказывал мне, что я могу это сделать. Поэтому я делаю глубокий, успокаивающий вдох и убираю свои ладони от его рук.
Плохая идея.
В одно мгновение я стою прямо, а в следующее уже лежу на спине, и из моих легких выбит весь воздух. Из меня вырывается нервный смех, ведь если я не рассмеюсь, то точно расплачусь. А я еще считала его придурком за то, что он заранее предсказал мое падение.
Коул смотрит на меня сверху вниз с полнейшим изумлением на лице.
— Черт. Вот этого я никак не ожидал. Ты в порядке?
— Погода здесь, внизу, просто отличная, — выдавливаю я сквозь смешки. — Ты знал, что на катках для фигурного катания чуть теплее, чем на хоккейных аренах?
— Знал, вообще-то. — Он протягивает мне руку и поднимает на ноги, которые все еще сильно подкашиваются. — Мягкий лед обеспечивает более мягкое приземление. Ты что, изучала хоккейную матчасть?
— Если под изучением матчасти ты подразумеваешь чтение любовного романа, где фигуристка и хоккеист влюбляются друг в друга вопреки всему, тогда да.
Коул отступает на шаг, тихо посмеиваясь, и я тут же вцепляюсь в него, словно морская звезда. Мне очень не хочется снова растянуться на заднице так быстро, ведь лимит позора на сегодня уже почти исчерпан.
— Ты справишься, — напоминает он мне. — Делай маленькие шаги.
— Само собой, — фыркаю я. — Я не собираюсь устраивать тут безумные трюки в стиле «Лезвий славы» после того, как только что отбила себе всю попу.
Он закатывает глаза.
— Я имею в виду детские шажки. — Он демонстрирует это, делая два крошечных шага, а затем слегка проезжает вперед. — Это поможет тебе перейти к нормальному скольжению.
— Оу. — Я повторяю его движения, и мои коньки довольно неуклюже стучат по льду. — Вот так?
— Сойдет, — говорит он, сдерживая улыбку. — Теперь поочередно отрывай от льда то одну ногу, то другую.
Несмотря на судорогу в икрах, я выполняю его указание с натянутой улыбкой на лице. Довольно скоро я уже скольжу вперед самостоятельно. Писк, вырывающийся у меня из груди, должен был бы показаться постыдным, но я слишком горжусь собой, чтобы обращать на это внимание. Мои движения далеко не такие плавные, как у Коула, но если учесть, что он профессиональный хоккеист, проводящий на льду большую часть жизни, я склонна считать это своей маленькой победой.
Правда, уехать далеко мне не удается, и я снова оказываюсь на своей многострадальной попе. И еще раз. И еще. Мое уважение к хоккеистам возрастает стократно, ведь они не просто катаются с поразительной точностью, они умудряются играть в игру во время этого процесса.
— Думаю, на сегодня с самостоятельными заездами покончено. — Коул снова берет мои руки в свои и медленно катится вперед, так что мы движемся бок о бок по ледяной глади. — Хотя в коньках ты выглядишь потрясающе.
Я вспыхиваю под его пристальным взглядом.
— Ты выглядишь потрясающе… всегда. Вообще-то, это даже немного раздражает.
Он запрокидывает голову и громко смеется.
— Я уже сто лет не катался просто так, ради удовольствия.
— Да уж, могу себе представить, что когда тебя преследуют по всему полю и агрессивно впечатывают в бортики, в этом мало веселья.
— Ха-ха, очень смешно.
Мы делаем еще пару кругов, прежде чем я сдаюсь и предлагаю устроить передышку. Я не то чтобы сильно вспотела, но мои пальцы и икры сводит от необходимости удерживать коньки прямо, и я отчетливо чувствую каждую неровность стелек.
У бортика мы останавливаемся рядом с группой детей. Их глаза округляются от осознания того, кто стоит рядом с ними, и им становится абсолютно плевать на то, чему их там пытается учить инструктор. Я их понимаю, ведь перед обаянием этого человека устоять просто невозможно.
Один из наиболее смелых мальчишек отделяется от группы и подъезжает прямо к нам.
— Привет. Вы Николас Берретт.
Коул наклоняется, чтобы оказаться на одном уровне с ребенком, и заговорщически шепчет.
— Ну да. Но друзья зовут меня Коулом. А тебя как зовут?
— Эндрю Гаррет Кляйн, но друзья зовут меня Энди.
— Рад знакомству, Энди. Ты болеешь за «Рысей»?
Мальчик с энтузиазмом
