нему, либо в больницу. Выбирай.
В ответ ее челюсть просто так и остается приоткрытой, а взгляд скользит по моему лицу. Очевидно, осознав, насколько я чертовски серьезен, она глубже утапливается в кресло, прекращая сопротивление.
Наверное, мне следовало бы извиниться за свою излишнюю резкость, но у меня нет на это внутренних сил. Это не тот вопрос, где я готов идти на компромиссы.
Голос доктора Гринбаума нарушает повисшую неловкую тишину.
— Какие-то еще симптомы есть, помимо кратковременной потери сознания?
— Немного кружится голова и затылок ноет, — признается Майя, нахмурившись. — Но больше ничего.
Ее внешнее спокойствие ни капли не утихомиривает панику, которая железными тисками сжимает мое горло при каждом вздохе. Напротив, это заставляет меня сильнее давить на педаль газа и сжимать руль с такой силой, что белеют костяшки пальцев.
— Заезжайте ко мне в офис, — предлагает он, и в его тоне нет и капли того страха, что поглотил меня целиком. — Уверен, ничего страшного, но осмотр не повредит.
— Спасибо, — процеживаю я сквозь зубы. — Будем через десять минут. — Я прерываю вызов и долетаю до его клиники в рекордно короткие сроки.
Медсестра у стойки регистрации без лишних слов провожает нас в светлый кабинет, где стены увешаны плакатами с анатомией человеческого тела, принимает Майю, измеряет показатели жизнедеятельности и задает несколько стандартных вопросов.
И хотя я испытываю дикое облегчение от новости, что Майя совершенно точно не беременна — для моего собственнического эго это означает, что она ни с кем больше не спит, — меня все же на секунду одолевает беспокойство, как бы она не грохнулась в обморок от банального смущения.
— Николас, — глубокий баритон Гринбаума разносится по комнате, когда он переступает порог. — Рад тебя видеть, пусть поводы могли бы быть и получше.
Кое-как выбравшись из пластикового стула, который размера на два меньше, чем требуется для моих габаритов, я жму его руку.
— Привет, док. Спасибо, что принял нас без записи.
— Всегда рад помочь. — Он поворачивается к Майе с тем же безмятежным выражением лица, с каким обычно осматривает травмированных игроков на поле. — Я доктор Гринбаум. Как тебя зовут, милая?
— Майя. — Она покачивает ногами, сидя на краю смотровой кушетки, отчего защитная бумажная простыня под ней издает громкий хруст. — Сказать «рада знакомству» звучит немного странно, учитывая обстоятельства.
Он добродушно посмеивается и кивает.
— Ну-ка, расскажи мне, что произошло?
— Мальчишка футов четырех-пяти ростом, весом под девяносто фунтов протаранил ее, пока мы просто стояли на месте, — объясняю я вместо нее, и мои пальцы невольно сжимаются в кулаки. — Скорость была не запредельная, но он потерял контроль и влетел прямо в нее. Она отлетела фута на два и приложилась затылком об лед.
Майя смотрит на меня во все глаза, и в ее взгляде читается внезапное удивление от того, насколько, оказывается, я могу быть внимательным к деталям.
— И ты потеряла сознание? — Гринбаум адресует вопрос непосредственно Майе, полностью исключая меня из диалога. Это справедливо, ведь пациент тут не я, но это не значит, что мне это нравится.
— Всего на секунду или две.
— На три секунды, — я бросаю на нее предостерегающий взгляд. — И когда ты встала, тебя качало, а в голове все плыло.
Док награждает меня многозначительным взглядом, призывая замолчать и не добавлять лишних подробностей. Он поворачивается к Майе с теплой улыбкой.
— Позволь мне вымыть руки, и мы все проверим.
Пока он стоит к нам спиной и в раковине шумит вода, Майя кивает в его сторону и одними губами произносит:
— Он похож на Санта-Клауса.
Я едва сдерживаю смешок. С его выдающимся животом, белоснежной бородой и вечно румяными щеками старый добрый док и впрямь напоминает Санту.
— Так кем ты работаешь, Майя?
— Управляю книжным магазином, — отвечает она.
Гринбаум резко оборачивается, все еще сжимая в руке бумажное полотенце.
— О! Мы с женой на следующей неделе уезжаем в отпуск, и мне нужна какая-нибудь книга для чтения на пляже. Есть предложения?
Без малейших колебаний Майя с головой погружается в перечисление вариантов, которые ему стоит рассмотреть. Это завораживающее зрелище — то, с какой страстью, знанием дела и тонким пониманием она описывает книги, которые любит. Потрясающий контраст по сравнению с людьми, которые обычно меня окружают, ведь те вечно зациклены на счете, тактике и следующем матче. В мире книг нет победителей и проигравших, есть только чистое, первозданное удовольствие.
Они продолжают увлеченно беседовать о литературе, пока доктор светит фонариком ей в зрачки, проверяя их реакцию.
Я же молча сижу, и все мое тело натянуто сильнее гитарной струны, пока он тестирует ее память, концентрацию внимания и базовые когнитивные функции.
— Что ж, как по мне, у тебя легкое сотрясение мозга, — объявляет он после завершения осмотра, — ну и пара ушибов со ссадинами.
— Вы уверены? — настаиваю я, подаваясь вперед. — Может, стоит сделать компьютерную томографию?
— Я абсолютно уверен, Николас. — Он отмахивается от моих слов и выдает Майе стандартную лекцию о необходимости соблюдать покой и избегать любых физических нагрузок в ближайшие несколько дней.
Она послушно кивает, после чего благодарит его за уделенное время, и как только доктор скрывается за дверью, поворачивается ко мне. Ее лицо выглядит куда более оживленным, чем в ту секунду, когда она получила этот злосчастный удар.
— Так непривычно слышать, когда люди называют тебя Николасом.
Я пожимаю плечами в ответ на ее замечание.
— За столько лет я уже привык.
— А почему ты решил стать Коулом, а не Ником? Это ведь единственное сокращение, которое используют для Николаса.
— Я проиграл в орлянку.
Ее ноги перестают болтаться, и она наклоняет голову.
— Ты что сделал?
Воспоминание вызывает у меня невольную усмешку.
— Мы с братом в детстве все делали вместе. Нас все знали только как неразлучную пару. Николас и Нейтан. Ник и Нейт. Мы даже шутили, что когда попадем в профессиональную лигу, нашим слоганом станет: «Николас и Нейтан — братья Берретт».
— Вы уже в таком возрасте знали, что хотите играть профессионально?
— О да, — отзывается внутри глухая боль, заставляя грудь сжаться. — Мы мечтали играть на профессиональном уровне, причем обязательно вместе, за «Дьяволов Сан-Диего». Но вот за пределами площадки мы были абсолютно разными людьми. Я обожал блинчики, он — вафли.
