в мою спину, понимая, уже чётко представляя, что он сейчас сделает, как только мои каменные соски ткнулись в его ладони. Сильные пальцы сжали их так чувствительно-сладко, что я на секунду закрыла глаза, откидывая голову вверх. — На дорогу! — Рявкнул он, ещё сильнее сжимая их. — Только попробуй отвлекись.
И началось что-то запредельное. Его пальцы и отклик моего тела, в тысячи раз усиленный адреналином, в миллионы раз ярче чего бы то ни было. Смогу ли я теперь когда-нибудь нестись по дороге, не вспоминая того, что сейчас творил этот гад. Я вообще не понимала, как мы доехали, как я стекла с хари, как не чувствовала под собой ног, вся дорога сплошной экстаз, не прекращающийся ни на секунду. Когда тело ещё не успевало остыть и вспыхивало снова. Мать моя женщина.
Штаны были мокрыми насквозь. А почему? Да потому что эта довольная сейчас собой сволочь уже тогда, когда мы ворвались в город, расстёгнула пуговичку на моих штанишках и... Ооо, я до сих пор чувствовала там его пальцы. Соски? Боже, детский лепет! Что они, эти развратные пальцы вытворяли там, копошась между моими мокрыми складочками, когда я ни черта не могла сделать! Когда в ушах стоял его дикий рык: «Смотри на дорогу»! А я кончала, стискивая руль руками до боли, выжимая газ, лавируя между машинами, надеясь только на то, что... По хрен! Ни на что уже не надеясь, только ожидая следующего взрыва.
Как только мои ноги коснулись земли, он подхватил меня на руки, прижимая к себе, срывая с меня шлем, запуская руку в мои волосы, оттягивая голову назад и сминая мои трясущиеся губы в жадном поцелуе. Когда было наплевать на всё и всех. Смотрят не смотрят, по хрен дым, так фиолетово, что насрать. Лишь бы не отпускал, лишь бы вот так, жёстко, по-звериному, как хозяин, кусая мои губы, врываясь языком в рот, сплетаясь с моим. И чтобы воздух один на двоих, тяжёлыми рваными глотками, и чтобы глаза в глаза.
Ступеньки, сколько их, не помню, а вот пролётов точно четыре, и на каждом стена, в которую он меня вжимал, узор из трещин на потолке и его обжигающие поцелуи. И я, уже ни черта вконец не соображающая. Сейчас, вот сейчас же? Да? Да? Хлопок простыней, которые уже пропахли нами, его руки, срывающие одежду, треск ткани. Наверно, завтра надевать будет нечего... К чёрту! Завтра! Я буду думать об этом завтра, если сегодня не сдохну.
Его ладони, его губы, его язык — они были повсюду. Я рассыпалась от каждого прикосновения, и мне казалось, что уже не соберусь никогда, так и останусь горсткой разрозненных пазлов на этой кровати. Дан не просто ласкал меня, он, как исследователь, изучал каждый сантиметр моего тела, смакуя каждую его реакцию, гася своими пошлыми-распутными губами мои стоны и крики. А от его низкого, хриплого шёпота со мной начинало твориться форменное безобразие, и в конце концов... А так что, тоже можно было? Когда он, чуть прикусив мочку, хрипло шепнул: — Хочу трахнуть тебя так, что яйца сводит. А потом ещё раз, возможно, в попку. — Ооо!.. Грязно и вульгарно так, что дальше некуда, я реально кончила. Тело выгнуло дугой, а внутри всё запульсировало. И что? Он самодовольно хмыкнул, прикусил мой сосок и прошипел: — Охереть... Потом ещё раз повторим. Гад! Ну какой же он гад! Он, как Сусанин, уводил меня всё дальше в космос, где я теряла все ориентиры, он находил такие места, о которых я сама не знала. И каждое прикосновение становилось откровением. Я даже и знать не знала, что между пальчиками, если провести там языком, мир рассыпается искрами, а если провести этим же самым языком по подошве, а потом прикусить пальчики на ногах, то... Мама дорогая, безумие! Но я хотела больше. Я хотела, чтобы уже до дна, чтобы расправить крылья и узнать уже по-настоящему, что это такое: быть с мужчиной?
— Дан... — мой голос был чужим, хриплым от моих криков и стонов. — Пожалуйста...
Я знала, что прошу. Я была готова. Вся, до кончиков пальцев. Влажная, горячая, трепещущая. Я хотела, чтобы это случилось. С ним. Сейчас.
Но он лишь обвёл кончиком языка ещё пульсирующее от предыдущего оргазма лоно и осторожно скользнул внутрь пальцами, касаясь тонкой преграды, растягивая её. — Сладкая девочка... — Его срывающийся голос и снова пальцы и губы, и снова куда-то в бездну, запрокинув голову, закрыв глаза, до хрипа и сорванных связок, до слёз и пота. Казалось, ещё чуть-чуть — и я умру, рассыплюсь на части или уже навсегда поеду кукухой от этого безумия.
И каждый раз, когда я, обессиленная, падала на простыни, он начинал снова. Ночь превратилась в сплошной, изматывающий экстаз, граничащий с пыткой.
Под утро, после очередного оглушительного оргазма, я лежала, не в силах пошевелить даже пальцем. Да что там пальцем, я даже «мяу» сказать не могла. Голос был сорван подчистую. Связки болели, и каждое слово давалось с трудом, было чувство, что я нажралась битого стекла. Я была вся мокрая, липкая и совершенно опустошённая. Дан лежал рядом, тяжело дыша, его рука лежала на моём животе. И тут до меня дошло.
Он... Он так и не вошёл в меня.
Он доводил меня до исступления, заставлял терять голову, кричать его имя — но сам так и не перешёл ту самую грань.
Сначала это осознание ударило, как обухом по голове. Потом его сменила жгучая, унизительная обида. Почему? Мне мало! Я хочу большего! Я не достаточно хороша? Я не опытная? Ему противно?
Слёзы подступили к глазам, горькие и злые. Я резко отвернулась к стене, сжавшись в комок.
— По какому поводу моросим, кукла? — Его голос был хриплым и сладким, как тягучий мёд.
— Всё нормально. — Выдавила я, ненавидя дрожь в своём голосе.
Его рука легла на моё плечо.
— Стеф... Ты знаешь, что когда тебе говорят, что всё нормально, значит у человека реально в жизни полный пиздец.
— Отстань! — Я дёрнулась, сбрасывая его руку. — Просто... отстань.
Он замолчал. Я чувствовала его взгляд у себя в спине. Он прожигал меня насквозь. Я знала, видела, что он меня хочет. И не просто хочет. В его глазах я видела отражение того же самого безумия, но почему он остановился, почему, каждый раз сбрасывая меня в пропасть, оставался сам на самом краю?
Почему?
Потому что не хочет связываться с малявкой? Я для него не слишком хороша и опытна? Обида застила
