специального приложения и в начале двухтысячных набрали фокус-группу. Ее участники начали получать до трех уведомлений в день, в которых их просили оценить в моменте, насколько они сейчас счастливы, рассказать о том, чем занимаются и о чем думают. Заняты ли этим делом полностью, сконцентрированы или их мысли о другом?
— И?
— Уведомления приходили в любое время суток, чтобы застать людей в разных состояниях, а выборка в итоге расширилась. До пяти тысяч участников из восьмидесяти стран. — Смотрю на него многозначительно.
— Впечатляюще.
— Скажи? — я улыбаюсь и глажу широкую ладонь с длинными, ухоженными пальцами. — Но самое интересное — это выводы.
— Жги, док.
Я смотрю в лобовое стекло и в предвкушении вдыхаю полной грудью.
— По сути, этим исследованием была доказана гипотеза о том, что уровень счастья всегда ниже, когда наши мысли блуждают и не относятся к моменту. Даже неважно, приятные мысли или не очень. Если ты не сосредоточен на том, чем занимаешься — ты… прямо сейчас теряешь счастье. Не можешь насладиться им полностью. Оно утекает сквозь пальцы.
— Интересное наблюдение.
Костя задумывается, расслабленно глядя на дорогу, а я любуюсь тем, как солнечные блики сквозь тонировку превращаются в тени и играют с суровым лицом, делая его еще более смуглым.
— Но есть еще одна выявленная закономерность, — резко вспоминаю. — Ведь способность думать о том, чем сейчас не занимаешься — это, по сути, эволюция мозга. Еще каких-то два миллиона лет назад ранний гоминид практически не мыслил абстрактно и логически. Его стимулы были просты. «Вижу опасность — бегу». «Хочу — беру» и так далее. С этой точки зрения, отвлеченные мысли — это… некое когнитивное достижение, за которое мы заплатили слишком дорого. Невозможностью испытывать счастье в моменте…
— Наверное, отдавать что-то взамен, чтобы становиться лучше и сильнее — это тоже часть эволюции?
— Наверное. Однако и в наше время есть исключение. — Я хитро улыбаюсь, готовя для него очередную задачку. — Как ты думаешь, когда современный человек по максимуму находится в моменте?
— Занимаясь сексом? — Громов вопросительно задирает бровь.
— Садись, пять! — я смущаюсь.
Он смотрит на меня с ироничной улыбкой.
— Как правило, во время занятия сексом человек думает о том, что происходит сейчас, а значит, в момент телесной близости чувствует себя по-настоящему счастливым… — заканчиваю свою научную лекцию.
…Так, что потом влюбляется до чертиков! — и договариваю мысленно.
С интересом замечаю, что мы съезжаем с трассы в лес.
Дорога здесь почти непроходимая, заброшенная и заваленная листвой, но, благодаря высокой подвеске, нас не сносит в сторону.
— И зачем мы остановились?
— Иди-ка сюда, ученая, — Громов тянет меня к себе, ухватившись за локоть и талию, помогает перекинуть ногу и устраивает на своих бедрах.
И… сносит.
Покрывает мое лицо, губы и шею рваными поцелуями.
— Энцо… — я смотрю на встрепенувшегося пса.
Закинув руку за спину, Костя открывает дверь, и я вдыхаю свежий, влажный воздух.
— Иди-ка погуляй, дружище. — хрипло выпроваживает. — Охранять!
Большие, скрытые под шерстью темные глаза Энцо смотрит на нас с немым укором, но он послушно выскальзывает из салона, а сидение под нами со скрипом отъезжает.
Теплые руки забираются под свитер, а в промежность упирается выступающий, твердый пах.
— Ты решил почувствовать себя в моменте? — спрашиваю, когда со взъерошенными волосами выныриваю из ворота.
Лиф я сегодня проигнорировала, поэтому соски тут же твердеют от возбуждения и холода.
— Все гораздо хуже, док! — Громов обворожительно улыбается, демонстрируя ряд белоснежных зубов, ослабляет пряжку ремня и бесстыдно лезет под пояс легинсов. — Я гоминид. — рычит.
— А-ах… — вскрикиваю от прикосновения пальцев к влажной плоти.
— Хочу тебя — пиздец как. И беру…
Глава 35. Константин
Гоминидом быть правда здорово.
Проблем — ноль, истинное удовольствие.
Мне заходит.
Пиздец, как заходит.
Обхватив пояс белых легинсов, спускаю их с узких, едва загорелых бедер вместе с шелковым бельем и расчехляюсь.
Зубы сжимаются от крайней степени возбуждения, поэтому остужаю мозг и вспоминаю число «пи» до тридцать второй цифры после запятой, хмурясь от такого позорного результата.
В душе не ебу какая цифра тридцать третья.
Раньше помнил до шестидесятой…
Память — дерьмо.
Ослабляю напор ладони на каменный член, потому что чувствую, что репутация «скорострела» мне сегодня не грозит и я не эякулирую в ближайшую минуту, как только что собирался.
Теория про счастье в момент полового акта, конечно, годная. Гарвардские ученые пиздеть не станут, но, если бы во время секса с Соней я думал только о Соне, дальше поцелуев мы бы до сих пор не продвинулись.
Вечно кончающий мальчик — такое себе удовольствие.
С ней всегда так… шатко.
Я бы мог спустить и на фотографию, но в оригинале Соболева — естественно — выше всяких похвал.
Нетерпение подталкивает к карману жилета, в котором припрятан презерватив. Почему-то проскользнула мысль, что до места мы не доберемся, и она была верной.
Интуиция меня редко обманывает. Так уж повелось.
— М-м… — мой док прикрывает свои полупрозрачные, раскосые глаза и закусывает пухлую нижнюю губу.
В целом, это единственное пухлое, что в ней есть.
Ее стройное тело упругое и гибкое, волосы чуть завиты у висков, словно напоминая, что шесть лет назад это тоже была она… и надо, черт возьми, проявить осторожность, потому что эта девчонка оказалась на редкость жестокой.
«Надо быть умнее и старше».
Любимая фраза моего отца, которую он в детстве повторял нам ежедневно. Я люблю отца. На мой взгляд, он привил нам ценные мужские качества. В первую очередь, такие как умение брать на себя ответственность и принимать удар, но… только один.
«В первый раз виноват тот, кто бьет. Второй — только ты, потому что позволил себя ударить».
А мама… она учила нас с братом просто чувствовать. Замечать вкус жизни, ее цвета и запахи. Какая она на ощупь, эта жизнь? Какая внутри?
Наверное, поэтому последние месяцы меня рвет на части, и я с радостью подставляю лицо для второго удара? Почему ж еще?
Да и вообще, люди меняются. Я, к примеру, точно изменился.
И Соня… Она тоже.
Это чувствуется.
Собрав светлые волосы в кулак, обнажаю тонкую шею и оттягиваю их. Нападаю на мягкие губы, ощущая себя четырнадцатилетним мальчишкой, которому пиздец, как нравится сосаться.
Потому что с ней и правда — нравится.
Сосался бы и сосался.
Клянусь, блядь.
— Кос-тя, — Соня жалобно вскрикивает от жесткого напора головки и елозит бедрами, которые я фиксирую. — М-м…
— Попрыгаешь на мне, док? — спрашиваю, съезжая с кресла до тех пор, пока колени не упираются в панель. — Хочу насладиться зрелищем.
— Если хочешь… —
