что я видела тогда, когда он задувал свечи на торте. То, что я боюсь назвать вслух, потому что если назову — оно станет реальным, и тогда мне придется что-то с этим делать, а я не знаю, что….
— Уже поздно, — говорю, и сама слышу, как неубедительно это звучит. Третий раз за вечер.
— Да, — соглашается он. И не двигается.
Молчим. Свечи потрескивают. Снег за окном стал падать сильнее, и город за стеклом размывается, теряет четкость, превращается в акварельное пятно из огней и теней.
— Можешь расположиться в комнате, где ты всегда оставалась, — спрашивает он после паузы, и голос ровный, спокойный, и в нем нет ничего, кроме заботы. — Утром тебя Андрей отвезет.
Разумно. Логично. Безопасно.
И я знаю, что он говорит это искренне. И что одновременно он думает совсем о другом, и я думаю о том же, и мы оба делаем вид, что ничего не замечаем…
Вероятно, он боится меня обидеть…
Но… чего боюсь я?..
— Хорошо, — отвечаю. — Спасибо.
Он кивает, поднимается. Уходит и через минуту возвращается с полотенцем, футболкой, которая будет мне велика, и зубной щеткой в упаковке.
— Футболка чистая, — зачем-то уточняет, и мне кажется, что его уши чуть краснеют, хотя в полумраке сложно разобрать.
— Спасибо, — беру вещи, прижимаю к груди. Его футболка пахнет порошком и чем-то его, еле уловимым, и я вдыхаю этот запах и тут же ругаю себя за это.
Мы поднимаемся наверх.
— Спокойной ночи, — говорю.
— Спокойной ночи, Женя.
Он не уходит. Стоит, смотрит, в его глазах что-то происходит — борьба, решение, и словно у него сейчас внутри происходит настоящий спор внутри него. Потом поднимает руку — медленно, давая мне время отстраниться — и убирает прядь волос с моего лица. Пальцы едва касаются виска, скулы, мочки уха, и от этого прикосновения по всему телу проходит волна тепла, такая сильная, что я невольно закрываю глаза.
Когда открываю — он уже отступил.
— Спасибо, что осталась, — говорит тихо. И уходит.
Я закрываю дверь в комнату, прислоняюсь к ней спиной и несколько минут просто стою, прижимая его футболку к лицу, и дышу, и не могу остановиться, и не хочу останавливаться.
За стеной — тишина. Его шаги удалились вглубь квартиры, дверь его спальни закрылась, и теперь нас разделяют стены, коридор, все правила, которые мы установили, все границы, которые провели…
Переодеваюсь. Его футболка доходит мне до середины бедра, хлопок мягкий, невесомый на коже. Ложусь в кровать. Простыни прохладные, подушка пахнет лавандой.
Закрываю глаза.
И думаю о том, что он сейчас лежит в своей кровати, через две стены от меня, и думает обо мне. Я знаю это так же точно, как знаю, что утром взойдет солнце. Чувствую это кожей, затылком, кончиками пальцев, которые все еще помнят тепло его ладони…
Просто посидим, сказал он.
И сдержал свое обещание. Не прикоснулся, не попытался сблизиться, не перешел черту. Только прядь убрал с лица — и от этого единственного, целомудренного прикосновения я сейчас лежу в темноте и не могу уснуть, и сердце бьется так, что наверное слышно через стену…
Господи.
Я в такой беде…
34 глава
Не могу уснуть.
Ворочаюсь с боку на бок, сбиваю простыню, поправляю подушку, снова ворочаюсь. Лунный свет падает косой полосой через незашторенное окно, и снежинки за стеклом кружатся медленно, лениво, будто им некуда торопиться. А я лежу и смотрю на них, и слушаю тишину чужой квартиры, и эта тишина оглушает громче любого шума…
Его футболка на мне. Хлопок, растянутый по вороту, соскальзывает с одного плеча, и я машинально поправляю его и тут же понимаю, что это бессмысленно, потому что меня никто не видит, и можно не поправлять, и можно вообще снять, но я не снимаю, потому что в этой футболке я чувствую себя так, будто он рядом.
Это ужасно. Это глупо. Мне двадцать три года, я взрослая женщина, я сама установила правила, сама провела границы, сама придумала несуществующего мужчину, чтобы защититься, и вот я лежу в его гостевой комнате, в его футболке, и задыхаюсь от его запаха на ткани…
Сажусь на кровати. Откидываю одеяло. Босые ноги касаются прохладного пола, и это немного отрезвляет.
Воды. Мне нужно попить воды. Просто выйти на кухню, налить стакан воды, вернуться, лечь, закрыть глаза и уснуть.
Простой план. Выполнимый. Ничего сложного.
Открываю дверь осторожно, стараясь не скрипнуть лишний раз. Коридор залит лунным светом из большого окна, и паркет под ногами теплый. Иду по коридору мимо закрытых дверей — Машина комната, кабинет, ванная, и в самом конце, за поворотом — его спальня. Дверь прикрыта, но не закрыта до конца, и в щели нет света. Спит. Наверное, он спит.
Прохожу мимо, не замедляя шага, и чувствую, как сердце колотится где-то в горле, хотя я всего лишь иду за водой, всего лишь за водой, ничего больше.
Кухня в лунном свете выглядит незнакомо — мягкие тени, серебристые блики на столешнице, темный силуэт кофемашины. Достаю стакан, открываю кран, наливаю воду. Пью медленно, глоток за глотком, и смотрю в окно, и снег все идет, и город внизу притих, усыпанный белым снегом.
— Тоже не спится?
Я не вздрагиваю. Не роняю стакан. Не оборачиваюсь. Просто замираю с водой у губ и закрываю глаза на секунду, потому что его голос за спиной, хриплый от бессонницы, тихий в ночной тишине, делает с моим телом что-то, от чего слабеют колени.
Медленно ставлю стакан на столешницу. Оборачиваюсь.
Он стоит в дверях кухни, прислонившись плечом к косяку. Темные домашние штаны, белая футболка, волосы растрепаны, будто он тоже лежал и ворочался, и не мог уснуть, и встал.
Босой, как и я.
— За водой вышла, — говорю, голос звучит надломлено в тишине ночной кухни. — После вина чуть сушит.
Он кивает. Не двигается. Смотрит на меня, в лунном свете его глаза кажутся темнее обычного, почти черными, и я не могу разобрать его выражение, но мне не нужно разбирать, потому что я чувствую его взгляд всем телом, каждым сантиметром открытой кожи — голыми ногами, плечом, выглядывающим из слишком большого ворота его футболки, шеей, ключицами…
— Я тебя разбудила? — спрашиваю. — Извини, я старалась тихо.
— Я не спал.
Вот как. Простые, ничего не значащие слова, и одновременно они значат все, потому что если он не спал, значит, лежал в своей кровати через две стены от меня и думал о том же, о чем думала я, и от этого
