были чёрными, бездонными, в них плескалось что-то древнее, хищное, голодное.
- Вяземский? - продолжил он, и его губы растянулись в улыбке, обнажив ровные, ухоженные зубы. - Он стар, его скоро на пенсию. Твоя подружка-филолог? Кому она нужна со своими архивами? А твой… - он скривился, и в этом движении было столько презрения, что меня захлестнула ледяная волна, - твой баскетболист? Сынок, который решил, что он умнее отца?
Он засмеялся - прямо мне в лицо, обдавая перегаром. Я отвернулась, но он схватил меня за подбородок и силой повернул к себе. Его пальцы, грубые, горячие, сжимали моё лицо, впивались в щёки, оставляя на них красные следы.
- Думаешь, он тебя спасёт? - прошептал он, и в этом шёпоте слышалась издевка. - Он - щенок, который даже не знает, с кем связался. Я вырастил его. Я знаю все его слабые места. И я уничтожу его тоже, если придётся. Ты даже не представляешь, на что я способен, Алиска. Никто не представляет.
- Отпустите меня, - повторила я, чувствуя, как слёзы отчаяния подступают к глазам. Голос сорвался, прозвучал жалко, по-детски. - Пожалуйста. Я никому не скажу. Просто уйдите.
- Пожалуйста? - передразнил он, и его пальцы на моём подбородке сжались сильнее, до боли, до хруста в челюсти. - Ах, какая вежливая девочка. Прямо как тогда, на первом курсе. Помнишь? Ты тоже говорила «пожалуйста», когда я… когда мы… - Он не договорил, но его улыбка стала ещё шире, ещё мерзостнее, и я поняла, что именно он хочет сказать.
Меня затрясло. Воспоминания, которые я так старательно закапывала глубоко внутри, хлынули наружу - липкие, тошнотворные, унизительные. Его кабинет. Полумрак. Моя наивная влюблённость в умного, взрослого профессора. Его обещания. Его прикосновения, которые тогда казались такими волнующими, а теперь, в свете прожитых лет и узнанной правды, превратились в нечто омерзительное.
- Не смейте, - прошептала я, и слёзы всё-таки потекли по щекам. - Не смейте даже вспоминать об этом.
- А то что? - он приблизил своё лицо вплотную, и я почувствовала на губах его дыхание. Горячее, влажное, тошнотворно-сладкое от перегара. - Что ты сделаешь, Алисrа? Закричишь? Здесь никого нет. Университет пустой. Даже твой кот, - он кивнул в сторону стола, под которым светились два зелёных огонька, - и тот боится высунуться. Сидит, трясётся, как и ты.
Он резко дёрнул меня на себя, отрывая от окна, и я пошатнулась, едва устояв на ногах. Его руки скользнули с плеч вниз, по спине, сжимаясь всё сильнее, причиняя боль. Я чувствовала каждое его прикосновение через тонкую ткань блузки - жёсткие, нетерпеливые пальцы, которые шарили по моему телу, сжимали, тискали, не спрашивая разрешения.
- А может, - его голос стал вкрадчивым, маслянистым, как та гадость, что льют в салаты в дешёвых столовых, - мы договоримся? По-старому. Ты же умеешь договариваться, правда? Тогда у тебя хорошо получалось. Очень хорошо. Я помню.
Он прижал меня к себе, и меня захлестнула волна такого омерзения, что я едва не закричала. Его тело - тяжёлое, потное, пропахшее алкоголем и парфюмом - прижималось ко мне, и я чувствовала каждую его точку соприкосновения, каждый миллиметр, где его плоть встречалась с моей.
- Не надо, - выдохнула я, упираясь ладонями ему в грудь. Под руками я чувствовала ткань его пиджака, дорогую, мягкую, и под ней - его сердце, которое билось часто, возбуждённо, как у зверя, почуявшего добычу. - Пожалуйста, не надо.
- Надо, Алисrа, - прошептал он, и его рука скользнула выше, к моей шее, поглаживая кожу под ухом. От этого прикосновения меня передёрнуло, по спине побежали мурашки - не от возбуждения, а от животного ужаса. - Очень надо. Ты задолжала мне. За всё. За унижение. За то, что посмела подняться выше своего места. За то, что заставила моего сына смотреть на меня с презрением.
Его пальцы сжались на моём затылке, притягивая моё лицо ближе. Я пыталась отвернуться, уйти, но он был слишком силён. Его лицо приближалось - эти глаза, налитые кровью, этот рот с пересохшими, потрескавшимися губами, от которых разило коньяком и чем-то ещё, кислым, тошнотворным.
- Нет, - прошептала я, но это было даже не слово, а сдавленный хрип.
Он поцеловал меня.
Это не было поцелуем - это было нападением. Его губы впились в мои, жёсткие, сухие, безжалостные. Я чувствовала их шершавость, чувствовала, как они расплющивают мои губы, раздвигают их, и его язык - влажный, настойчивый, отвратительный - проникает внутрь, касается моего языка, и меня захлёстывает тошнота.
На вкус это было как… как если бы лизнули грязную пепельницу, в которой залили коньяком и оставили на ночь. Кисло-горькая, удушливая смесь перегара, чужой слюны и той особенной, тошнотворной сладости, которая бывает у алкоголиков со стажем.
Я замерла. Всё моё существо восстало против этого, кричало, билось в истерике, но тело отказывалось подчиняться. Я превратилась в камень, в статую, в кусок неживой плоти, пока его губы терзали мои, пока его язык шарил у меня во рту, пока его руки сжимали меня всё сильнее, прижимая к его разгорячённому телу.
Я не дышала. Не могла дышать. Воздух кончился, лёгкие горели, но я не могла вдохнуть, потому что каждый вдох означал бы, что я принимаю в себя его запах, его прикосновения, его - внутрь себя.
Он оторвался от моих губ так же внезапно, как и напал. На секунду наши глаза встретились. В его взгляде было торжество - тупое, пьяное, самодовольное. Он смотрел на меня и видел не человека, не женщину, а вещь, которую только что поставил на место.
- Вот так, - выдохнул он, облизываясь. - Вкус победы, Алиска. Помни его. Потому что другого у тебя не будет.
- Отпусти, - выдохнула я, и голос мой был чужим, мёртвым. - Отпусти меня, ублюдок.
- Кричи, кричи, - прошептал он мне в ухо, и его язык снова коснулся мочки, влажный, скользкий, вызывающий спазмы в желудке. - Никто не услышит. Никто не придёт. Ты моя, Алиска. Всегда была моей. С того самого первого курса. И всегда будешь. Люди не меняются.
Я закрыла глаза. Сопротивляться было бесполезно. Силы были слишком неравны. Он был крупнее, тяжелее, и к тому же в нём кипела та самая безумная, алкогольная ярость, которая делает человека неуправляемым. Я чувствовала, как его руки снова начинают шарить по моему телу, спускаясь ниже, сжимая бёдра, причиняя боль.
И вдруг…
Рыжий смерч.
Барсик вылетел из-под стола бесшумно, как настоящий хищник. Я даже не увидела его прыжок - только мелькнувшую в воздухе тень, а потом раздался душераздирающий вопль Сергея.
Кот
