клавиатурой. Застывает, пальцы сводит судорогой. Сука как крюки. С трудом заставляю их сжаться в кулак. — Феликс, привет...
Опускаю руки на подлокотники.
Медленно, очень медленно откидываюсь на спинку кресла.
Разворачиваюсь.
И получаю удар в самое сердце, когда вижу перед собой лицо, которое мечтаю забыть как свой самый мучительный кошмар.
Лана.
Нет, блядь, нет.
Она ведь не смертница?
И все же это она.
Стоит с чуть испуганным видом, приоткрыв пухлый рот. Ее распахнутые глаза смотрят открыто и с ожиданием. В руках сжимает папку с документами.
Папаша отправил? Или сама выпросила?
Все зависит от степени ее ебанутости или похуизма к собственной жизни.
Но я жду, что она скажет дальше. А сам продолжаю смотреть.
Когда я ее видел в последний раз, у нее была короткая стрижка и плюс лишние килограммы.
А сейчас передо мной другая. Та, которая приходит в снах, которая живет со мной в этом особняке, только волосы у нее короче...
Это та Лана, в которую я влюбился по новой в Африке, когда начал узнавать ее с другой стороны. Когда поверил в то, что это не она, что она другая девушка. Милая. Милана...
Почти другая...
— Феликс, я пришла извиниться, — тихо говорит почти та Лана. — Прошло столько лет. Я была так неправа, когда устроила тот глупый спектакль, играла с твоими чувствами, позволила тебе зайти так далеко. Я допустила просто чудовищную ошибку. Если бы только знал, как я себя корю! Но время все лечит, правда же?
Правда. Конечно. У меня в груди охуенный залеченный рубец размером с побережье от Могадишо до Найроби. А так все заебись.
Молча слушаю дальше.
Наверное, это ее вдохновляет, и она продолжает уже смелее. Подходит ближе, осторожно протягивает папку.
— Вы с папой продолжаете работать вместе, и я подумала... Вот документы привезла, он попросил... Так я подумала, что может нам пора с тобой помириться? — она несмело улыбается, и внутри у меня с грохотом трескается и обваливается так тщательно наращиваемая мною маска цивилизованного европейца Феликса Ди Стефано.
На волю рвется дикарь, который за эти годы изголодался. Он обезумел и жаждет крови. И у меня нет ни малейшего повода его останавливать.
— Мы могли бы с тобой если не попробовать начать снова, то хотя бы стать друзьями...
— Друзьями? Можно и друзьями, — говорю хрипло.
Ее улыбка смелеет, она подходит совсем близко. Лицо оказывается на расстоянии вытянутой руки.
В голове бьется как птица о прутья клетки:
«А не похуй тебе, Феликс? Она снится тебе, она измотала тебя, она выпила тебя до капли. Просто выеби, что изменится? Чем она лучше или хуже любой бляди в Палермо или том же Риме?»
Протягиваю руку, запускаю в мягкие волосы на затылке. Подтягиваю ближе, наклоняюсь. Вглядываюсь в лицо, которое вызывает дрожь и спазмы в паху, в позвоночнике. В висках стучат молотки, сердце с шумом прокачивает кровь, синхронно отдаваясь в ушах гулким эхом.
— Так ты поебаться пришла или отсосать, я так и не понял? — говорю, чувствуя, как подрагивают ноздри. И уголки губ дергаются.
Вообще я хотел улыбнуться. Хер получилось.
— Я...я... Ну что ты, Феликс, я не думала, но если ты хочешь... — она хлопает глазами, и в нос ударяет чужой запах.
Чужой женщины. Резкий. Нахуй ненужный.
Выворачиваю гибкую шею, смотрю в глаза. В глубине горит жадный хищный блеск. Линия губ расплывшаяся, они явно больше чем были. Раньше она их не накачивала.
Еще большая фальшивка, чем была.
Толкаю вниз, давлю на плечи.
— Я передумал тебя ебать, соси. Или ты тоже передумала? — на миг ослабляю хватку.
Она сама цепляется за руку. Улыбается заискивающе.
— Ну что ты, нет, конечно.
Тянется к ремню, начинает расстегивать. Беру под локти, подтаскиваю ближе к торцевой стенке.
Внутри с бешеной скоростью начинает раскручивается воронка, отпускающая все тормоза и рушащая все стопы.
Ярость ослепляет, вижу окружающую действительность сквозь плотную красноватую пленку.
Лана издает квакающий звук и повисает на собственных волосах, только на этот раз я держу возле самых корней и запрокидываю выше.
Второй рукой выхватываю мачете, который висит на торцевой стенке в виде композиции изо всякой африканской хрени — масок, трубок, маракасов и картины. Приставляю к белой изогнутой шее, к самому горлу.
— Что, уже перехотелось ебаться? — спрашиваю, моргая. Хочу прогнать гребаную красную пелену.
Она с ужасом на меня смотрит и ничего не отвечает. Боится пошевелиться, потому что напорется на острое лезвие.
— И отсасывать перехотелось?
Только моргает.
— Я в прошлый раз как-то неясно выразился? — снова спрашиваю. И встряхиваю. — Да что ты, блядь, замолчала? То щебетала, рот не закрывался.
— Я-я-яс-сно... — еле выговаривает.
— Так какого хера приперлась? — спрашиваю. — Мое терпение испытываешь? Кстати, татуировку вывела?
Она моргает несколько раз.
— Не слышу, — ору и встряхиваю хорошенько.
— Д-да... — шепчет в ужасе.
— Может голяка к папаше пошуруешь, заодно посмотрю, правда вывела или нет?
— Н-н-не надо... — ее тело бьет крупная дрожь, по щекам текут слезы.
Ну я и не собирался, и в первую очередь, чтобы своих домочадцев не пугать, а не ради нее.
— Это что же, ты решила раз я в костюме хожу и меня все синьором называют, так я дикарем быть перестал? — спрашиваю и еще раз ее встряхиваю. — Нет, дорогая. И только потому, что ты в моем доме, ты сейчас уйдешь отсюда живой, поняла?
Выпускаю ее волосы, отвожу мачете в сторону. Она валится на пол как мешок, и тут же схватывается. Смотрит на меня безумным, полным ужаса взглядом.
— Пошла вон! — рычу. Лана вылетает из кабинета и в дверях чуть не сбивает с ног Роберту, которая входит с подносом в руках.
Поднос чудом не летит на пол. Берта шокировано на меня смотрит, и я вижу в ее глазах дикаря с горящими ненавистью глазами и подрагивающими ноздрями. Хищник, блядь...
Она рядом с Ланой выглядит как накрахмаленная салфетка возле мусорной кучи.
— Синьор, я принесла напитки... — начинает Роберта, но я просто беру ее за локоть и выставляю за дверь.
— Уходи, Берта. И больше сегодня сюда не заглядывай, ясно тебе? — проворачиваю замок.
Стою некоторое время, уперевшись лбом в дверь. Луплю кулаками. Бросаюсь к сейфу, рывком открываю, достаю пистолет. Подхожу к окну.
Светлана бежит к машине по аллее. Испуганно оборачивается, спотыкается на каблуке. Поднимаю пистолет, прицеливаюсь.
Я попаду прямо в голову, мозги разлетятся по всей округе. И похуй дальше что будет, заебался я уже с этим испепеляющим изнуряющим чувством. Разве такой должна быть любовь?
Разве это любовь? Это блядь болезнь.
Но потом опускаю руку. И снова
