парте Сорокина подходит самой последней. Я жду, когда тонкая, зеленая тетрадка опустится на мой стол. Но вместо этого она роняет ее на пол и быстро уходит.
— Люба! — окликаю ее.
— Что? — оборачивается она нервно.
— Подними… — произношу грозным тоном.
— Сама подними, — бросает она через плечо и садится на свое место.
— Нет! Ты подними! Ты специально бросила ее на пол! — поднимаюсь с места.
— Так! В чем дело⁈ — учительница поворачивается к классу, поправляя очки на переносице.
— Джерри уронила тетрадь и хочет, чтобы я ее подняла, — опустив голову произносит Сорокина тихо.
— Вебер, в чем дело?
— Я ее не роняла. Она сама ее бросила и ушла, — стою я на своем.
— Она врет. Люба дала тетрадь ей в руки, я видела, — доносится с соседнего ряда. Виталина смотрит на меня с прищуром.
— Так, Вебер, ты срываешь мне урок! Подними тетрадь и записывай тему, — биологичка смотрит на меня рассерженно.
В горле пересыхает, от напряжения сковывает затылок. Медленно наклоняюсь, продолжая с ненавистью смотреть на Сорокину, поднимаю тетрадь.
Учительница отворачивается к доске, продолжая чертить какую-то схему. По классу расходится шепот.
Зачем я ее подняла! — злюсь на себя, ломая карандаш в пальцах.
Внимательно оглядываю всех присутствующих. Смешки и перешёптывания продолжаются. Мирослава нет. Мамай сидит в одиночестве, косится в мою сторону с ехидной улыбочкой.
— Тишина! — командует преподаватель и положив мел на доску, принимается объяснять задание.
Не знаю, что я получу за эту роботу, но я очень рассчитываю на трояк. Хочу я этого или нет, но учиться я вынуждена. Поэтому приходится поднапрячь мозг. Работа объемная и биологичка позволяет дописать ее на перемене. И все равно я едва успеваю, от спешки даже забываю о приказе Мирослава спуститься в раздевалку.
«Лучше бы ты пришла…»
Следующее сообщение не заставляет себя долго ждать. Я получаю его уже в кабинете русского языка. Преподавателя еще нет, ученики тоже частично отсутствуют, хоть звонок на урок и прозвенел несколько минут назад.
«Подойди к Сорокиной и дай ей пощечину.»
По телу пробегает дрожь. Я не открываю этого сообщения, мне достаточно всплывшего на экране уведомления.
«Я знаю, что ты прочла. Не пытайся сделать вид, что не видишь.»
«Мыша, ауууу!!!»
Сердце грохочет разбиваясь об ребра.
«Кстати, мне наложили четыре шва, и ты мне за это ответишь, сука.»
Вслед за этим сообщением прилетает фото перебинтованной руки.
«Хочешь, чтобы я повторил свой приказ?»
«Ок. Мне не сложно, но имей в виду, если не будешь подчиняться, задания будут становиться объемнее, но на первый, раз так уж и быть, сделаю тебе поблажку. Достаточно всего одного хорошего леща. Только теперь не в классе, а в коридоре, на большой перемене.»
«Я не буду этого делать.» — дрожащие пальцы быстро скользят по дисплею.
«Будешь!» — приходит мгновенно.
«Нет! Можешь показывать запись кому хочешь.»
Мне кажется, он сам побаивается ее демонстрировать.
«Ты передумаешь.»
В кабинет входит учительница и я откладываю телефон в сторону.
Глава 38
Я не слышу ни единого слова учителя. Смотрю на нее, и вижу ее как будто за бронированным, глухим стеклом. Ее губы шевелятся, а звука нет. Меня лихорадит в прямом смысле этого слова. Чувствую себя как при температуре под сорок. Пару раз я была в таком состоянии и оба раза я попадала в больницу. Мама не могла сбить температуру самостоятельно. Я была маленькой, но отлично помню, как мама нервничала глядя на термометр, обтирая меня влажным полотенцем, ожидая скорую помощь. Ладони холодеют, ногти становятся синими, одновременно с этим меня бросает в пот, на лбу и спине проступает испарина. Живот скручивает острым спазмом, тяну носом кислород, но полноценно вдохнуть не выходит. По телу пробегают острые колики, когда дверь в класс приоткрывается и в кабинет заглядывает Мирослав.
— Ольга Сергеевна, извините за опоздание. Был у врача, — он поднимает руку, демонстрируя учительнице перебинтованное предплечье.
— Мирослав, что случилось? — обеспокоенно произносит она. — Входи, конечно!
— Бродячая собака напала, — Мир проходит в класс, садится рядом с Мамаем. — Шесть уколов теперь придется колоть, — произносит страдальческим тоном. — Четыре шва наложили…
— Какой кошмар! — ужасается преподаватель.
Она еще покачивает головой некоторое время, пока по классу проходится гудящая волна голосов.
Мирослав оборачивается и пристально на меня смотрит.
— Привет, мышь… — произносит одними губами, но так выразительно, что я понимаю его не услышав ни звука.
Сердце то ускоряется, то перестает биться. Живот болит просто невыносимо. Из окоченевших пальцев вываливается ручка, падает на парту и катится по ней, пока не сваливается на пол. Звук выходит невероятно громким. Будто упала не тонкая пластиковая трубочка, а увесистый стальной стержень. На этот звук оборачивается весь класс, учительница тоже обращает на меня внимание.
— Вебер, с тобой все хорошо? — она смотрит на меня пытливым взглядом.
— Да… все нормально, — резко наклоняюсь и подхватываю непослушными пальцами ручку с пола.
Но тут же роняю ее, и она прокатываете под партой, отдаляясь от меня. Пытаюсь достать ее ногой, вытягивая ступню, но впереди сидящая девчонка, имя которой я так и не запомнила, приподнимает стул и словно нечаянно ставит на нее металлическую перекладину, соединяющую ножки стула. Пластик хрустит под ее весом, она делает вид, что не замечает этого.
Отлично! Моя единственная ручка раздавлена. В рюкзаке валяются две половинки сломанного карандаша. Больше ничего пишущего у меня с собой нет.
— Вебер, почему ты не пишешь? — обращается ко мне учительница спустя десять минут.
— У меня нет ручки, — пожимаю плечами, понимая насколько глупо звучит такой ответ для старшеклассницы.
— Но язык, то есть. Попроси у кого-нибудь, — останавливается около моей парты.
Молчу. Просить что-либо у этих людей… Нет, это выше моих сил.
— Дайте, кто-нибудь ручку Вебер! — громко говорит учительница, но ни одна живая душа, даже ухом не ведет. — Неужели ни у кого нет запасной ручки? — грузной походкой учительница проходит между рядами. — Люба! — обращается к Сорокиной.
— У меня нет… запасной, — вжав голову в плечи Сорокина смотрит перед собой.
— Возьми! — Ольга Сергеевна громко шлёпает ладонью на стол ручку, вытащенную из сумки.
Приходится встать с места.
Я что, зверушка какая-то⁉ Почему они смотрят на меня, как на какую-нибудь рептилию, с любопытством и отвращением одновременно.
— Живей, Джерен. Что за день сегодня, все какие-то заторможенные?
Дисплей телефона загорается, как только я опускаюсь обратно на стул.
«Я дам тебе право выбора…»
Бросаю взгляд в сторону Мировской парты. Он смотрит вперед. Здоровая рука находится под партой, перебинтованная лежит на столе.
«Выбирай, дать оплеуху Сорокиной или поцеловать Петюна. И то и другое нужно сделать
