с ним, спала с ним в одной постели и ощущала его возбуждение сквозь одежду, но я ни разу еще не видела его голым – хотя бы полуголым, – и теперь при виде его красоты мои ноги отказывались меня держать.
Каллен улыбнулся мне, схватил сумку с вещами и поставил ее на стол.
– Душ и правда маленький, но напор воды что надо. Я наконец-то снова почувствовал себя человеком.
– Отлично, – засмеялась я мягко. – Я тогда… – начала я, показывая на ванную и хватая свои вещи, – …увидимся, когда ты вернешься.
– Ага. Может быть, у них есть ресторан внизу. Эта мадам Леклэр носила фартук, мне ведь не показалось?
– Кажется, так оно и было. Но еще есть один ресторан напротив, – я указала на окно. – Я увидела его отсюда, и он вроде бы открыт.
– Тогда отлично. Ну, отправляйся в душ.
Я кивнула, закрыла за собой дверь ванной и выдохнула. Отчего нам вдруг стало так неловко общаться, откуда все это волнение? Откуда возникло это ощущение близости, которое заставляло меня нервничать и от которого мне становилось сложнее дышать? Неужели все дело в одной только маленькой комнате?
Я стянула с себя свою грязную, пропитанную влагой одежду и кинула ее на пол рядом с одеждой Каллена. Может быть, мы позже решим постирать ее в душе и тут же повесим ее сушиться. А может, у мадам Леклэр есть стиральная машинка, которой она разрешит нам воспользоваться.
Напор теплой воды был тем, что мне нужно, и я постанывала от удовольствия, намыливая волосы и наблюдая за тем, как грязная вода постепенно становится чистой. Шампунь и гель для душа, которые предоставила гостиница, пахли розами, и это заставило меня улыбнуться. Теперь этот уик-энд навсегда связан для меня с запахом роз – я буду чувствовать его каждый раз, как буду вспоминать этот день. И, конечно, запах роз будет всегда напоминать мне о Каллене, извалянном в грязи.
Только протерев все свое тело и промыв волосы несколько раз, я почувствовала себя полностью чистой и вышла из душа, обернувшись в одно из мягких толстых одеял. Под раковиной я нашла фен и воспользовалась им, чтобы просушить волосы.
Я порылась в своей сумке – оказалось, что из подходящих вещей там были только джинсы и вечернее платье. Потом, впрочем, я увидела длинную белую ночную сорочку из хлопка. Я прикусила губу. Пожалуй, еще было рановато переодеваться в пижаму, но от одной только мысли о том, что придется снова надевать джинсы, меня передернуло, а надевать вечернее платье, чтобы съесть еду навынос из ближайшего ресторана, – это все же перебор. Каллен уже видел меня почти без одежды – в одной только его длинной футболке. Будет ли ему дело до того, что я надела ночную сорочку? Она не то чтобы выглядела особенно сексуальной, так что едва ли он воспримет это как призыв «возьми меня». На самом деле, скажем прямо, эта сорочка была антонимом сексуальности. Фрэнки постоянно потешалась над моими сорочками, но мне нравился мягкий хлопок, касающийся всего тела. Каллен поймет, что я просто хочу чувствовать себя комфортно. Решившись, я натянула сорочку через голову, слегка вздохнув, когда почувствовала, как хлопок касается кожи – это было почти что любовное объятие.
Я боязливо приоткрыла дверь в комнату – я не была уверена, вернулся ли Каллен. Комната оказалась пуста. Нырнув в обитое кресло, я заметила, что рядом с окном стоит небольшая стойка с журналами и книжками в мягкой обложке – все на французском. Я взяла одну из книг – судя по обложке, это был какой-то уютный триллер – и прочла первые несколько параграфов. Я попыталась сосредоточиться на истории, но у меня не выходило: я постоянно думала о чем-то другом и то и дело поглядывала на залитое дождем окно.
Я возвращалась мыслями к девушке, чьего имени я все еще не знала, и к капитану Дюрану, этой «лошадиной заднице». Я улыбнулась, думая об их поцелуе, удивляясь тому, что любовь настигла их даже посреди военного лагеря, в стране, раздираемой войной, – настигла, несмотря на то, что девушка пыталась скрыть свою личность, а капитан постоянно воевал. Я надеялась, что все так и было – ведь если что и могло выжить в таких условиях, то это была любовь. Мне хотелось думать, что любовь – это самый необычный из всех цветов: солнечный свет услаждал ее, но не был обязательно нужен, чтобы она росла и цвела.
Затем я стала думать о Каллене, о том, как он пытался удержаться на велосипеде, который казался одновременно слишком большим и слишком маленьким для него, который старался угнаться за мной по тропе, кренясь то в одну, то в другую сторону. Я вспомнила и выражение его лица, когда ему наконец-то удалось поехать прямо: это было выражение осторожной радости – такое, кажется, было у него каждый раз, как что-то доставляло ему радость. Как будто он хотел целиком отдаться восторгу, который вызывал у него этот момент, но слишком боялся это сделать. Мне стало интересно, понимал ли он сам, что постоянно сдерживается? Я подумала, каково бы это было: увидеть, как он наконец-то полностью отдается чувствам, когда что-то его радует. Я не знала, мог ли он вообще так сделать. Мне представилось, что, найди он способ стать менее зажатым, у него бы начала получаться просто ошеломительно прекрасная музыка.
Я взглянула на нашу крохотную постель, и по моему телу разлилось тепло от одной только мысли о том, что уже скоро мы будем лежать тут, крепко прижавшись друг к другу, и Каллен будет согревать меня. Если девушка, чьи записки я переводила, чему-то и научила меня, так это тому, что истории наши были так мимолетны, они редко ложились на бумагу так, чтобы другие могли о них узнать, – куда чаще они оставались только в сердцах тех, кого мы отважились полюбить. У нас был всего один шанс, всего одна жизнь, и на этом все. Живите, ничего не боясь и ни о чем не жалея. Каллен не обещал мне ничего – он только уверил меня, что происходящее между… нами… было временной затеей. Но что, если я сама сниму все ограничения на то, что может произойти между мной и Калленом в эти несколько дней? Что произойдет, если я просто доверюсь своему сердцу и своему телу, не позволив страху руководить мною? Конечно, я все еще буду бояться, но теперь я понимаю, что жизнь коротка и такие моменты, как сейчас, – это крайне редкие
