я безрукий?
— Нет, нет… Что ты. Просто не на то заточенный. Хотя теперь я понимаю, что первое впечатление довольно обманчиво. И ты в джинсах!
Улыбка становится шире.
— Хочешь чаю? — спрашивает.
— Хочу. Заваривай. Я буквально на минуту отойду. Кое-что забыл.
Справляюсь даже раньше. Протягиваю Алле злосчастный букет тюльпанов. Я недолго отсутствовал, но машина порядком остыла. И теперь цветы выглядят еще хуже, чем на заправке. Лицо Аллы надо видеть!
— Это все?
— А что еще? Кольцо, что ли? Так сразу? Я думал, ты захочешь выждать и…
— Твои вещи, балда! — бьет меня кулачком в плечо. — Ну, ты же догадался что-нибудь взять на смену?
— А, это… Да.
Пьем чай на табуретках. Она рассказывает про снег, который всю ночь шёл стеной, про соседку, принесшую банку варенья на новоселье. В общем, она говорит о чем угодно, но не о том, как прошел ее разговор с мужем. Ну и ладно. Это их. Я киваю, слушаю, заодно отмечаю мелочи: две пары домашних тапок возле двери, одна на пару размеров больше, плед, небрежно брошенный на спинку стула…
— Так что ты в саду высматривал?
Хмурюсь. На самом деле это следовало обсудить раньше, но я боялся, боже, я так боялся тем самым ее спугнуть.
— Прикинул, как тут с безопасностью, — отвечаю, медленно вращая в руках чашку. — Участок открытый, лес рядом, вода. С одной стороны, красиво. С другой — слишком легко подойти незамеченным.
Алла чуть откидывается на спинку стула, морщит лоб.
— Ты же сейчас не шутишь, да? Нам есть чего в реальности опасаться?
Нам. Нам… Ну, какая же! Алла напрягается, и я сразу кладу ладонь поверх её пальцев.
— Это как посмотреть. Вряд ли нас подстерегает опасность за каждым кустом. Но… Алла, ты должна понимать: рядом со мной никогда не будет абсолютно спокойно. Я не офисный клерк и не учитель математики. Я не скрываю, кто я и чем занимался. И как бы я ни хотел жить, как все, боюсь, это невозможно.
Алла опускает взгляд в кружку, а я продолжаю, стараясь говорить прямо, но особо не нагнетать:
— Я не параноик. Но я привык перестраховываться. А раз мы… — делаю паузу, — теперь вместе, мне важно знать, что ты в абсолютнейшей безопасности. Подсветка, камеры, хороший замок, сигнализация, забор повыше. Ничего необычного. Но для меня это важно.
Она хмурится.
— Думаешь, в этом есть хоть какой-то смысл?
— Думаю, да, — отвечаю честно.
— Хорошо. Если тебе так будет спокойнее, я не против. Просто скажи, что нужно… Предоставить тебе план дома?
Смеюсь. Мне нравится ее деловой подход. Мне вообще вся она нравится. Моя женщина. Ну, кто бы мог подумать, что она вот такая?
— Да, план тоже не помешает. Иди сюда.
— Не так сразу! — неожиданно для меня противится Алла. Я вздергиваю бровь. — Сначала я тебе хотела показать дом.
«Ну-у-у… Окей», — несколько разочарованно соглашаюсь я и послушно иду за ней на экскурсию. О том, что она будет недолгой — всего-то до спальни, понимаю, когда за нами захлопывается ведущая в нее дверь.
— Больше показывать нечего, — сбившимся шепотом частит Алла, дрожащими руками стаскивая с себя свитер. Как я мог подумать, что эта женщина станет тянуть резину? С рыком дергаю ее на себя. Впиваюсь в губы. Тонкие руки обхватывают мою шею, тишину комнаты разбавляет тихий несдержанный стон. Боже мой, она даже лучше, чем я запомнил. Слаще и нежнее.
— Алла, девочка… Черт. Б*я-я-я…
Я хватаю её за запястья и прижимаю к стене. Хочу видеть её глаза. В них — вихрь: страх, желание, решимость, почти девичья робость.
— Не спеши, — шепчу я, губами касаясь её виска. — Я ждал слишком долго, чтобы сейчас торопиться.
Она замирает, дыхание становится прерывистым. Пальцы сжимаются на моём плече, будто в поисках опоры. И это чувство — быть для неё тем, на кого можно опереться — возвеличивает, превращает почти в супермена.
Я медленно скольжу ладонями по её спине, чувствую каждую линию, каждое движение. Алла откликается мгновенно — её тело стремится ко мне, тянется, будто жаждет раствориться в моём. Её губы находят мои — горячо, жадно.
— Моя… Моя девочка, — вырывается из меня почти рычанием. Алла улыбается в мои губы, понимая, что «моя» здесь не про власть над ней, а про принадлежность наших душ друг другу.
Подхватываю её на руки, и она сама смеётся… Этот смех — самое прекрасное, что я слышал за долгие-долгие годы. В нём и свобода, и радость, и даже вызов. Одежда летит в стороны. Наши тела сплетаются. Она обволакивает меня, с силой сжимая мышцы. С меня сходит семь потов…
— Я тебя люблю.
— Люблю…
Мы слишком долго ждали этого момента, оттого все происходит быстро. Алла выгибается, сотрясаемая серией хаотичных спазмов, а я, не успев сориентироваться, следом выплескиваюсь в ее тесную пульсирующую глубину.
— А Байсаровы точно не залетают? — интересуется Алла со смехом, как только наше дыхание более-менее приходит в норму.
— Сто процентов, — заверяю я, а у самого холодок по спине проносится. Как же я так оплошал? Никогда ведь такого не было. Хотя в сексуальном плане я всегда был довольно активным.
— Ла-а-адно. Но для надежности, наверное, я сама займусь этим вопросом. Ты уж извини, — подкалывает.
Ну, окей. Принято. Имеет право. Я на ее месте тоже после такого косяка не доверился бы.
— А ты не на таблетках, выходит?
— Нет.
— Почему? Что-то по здоровью? — напрягаюсь, потому что если это действительно так, накосячил я даже больше, чем думал.
— Нет. Просто после двадцати лет брака в этом не было особого смысла.
Алла морщится, подхватывает простыню и убегает в душ, явно не желая обсуждать свою прежнюю жизнь. И правильно. Это вызывает еще большее уважение: то, что она не пытается опорочить мужа или рассказать кому-то то, что было лишь их. Даже если этот кто-то я сам.
— Ты сегодня переночуешь или уедешь?
— Я думал, мы теперь живем вместе.
— Ну… Подожди немного. Мы еще о разводе не сообщили…
— И что ты предлагаешь?
— Да ничего. Просто пока не выпячивать. Пусть все хоть к одной новости привыкнут.
— Разумно. Наверное… — хмурюсь я.
— Без «наверное». У нас впереди вся жизнь, куда торопиться?
Последняя мысль мне нравится до того, что я не нахожу, что возразить этой лисе. Я вообще против нее безоружный. Она нос морщит — и я уже тут как тут на стреме, она целует — и я таю, как снег на солнце.
В общем, мы не торопимся. Развод, когда у вас совершеннолетние дети — дело плевое. К февралю Алла становится
