в порядке, я просто переволновалась.
— Ничего себе переволновалась! Ты рухнула как подкошенная!
Чувствую, как в моей руке дрожат пальцы дочери, и сердце сжимается. Какая бы она ни была упрямая, но сейчас — только забота, только любовь.
— Все в порядке, честное слово.
Я сажусь, утыкаюсь носом ей в плечо, стараясь не делать глубоких вдохов.
Хасан в два шага преодолевает разделяющее нас расстояние. Оттесняя Миланку, берет мое запястье, считывая пульс.
— В груди не болит?
— Нет.
— Улыбнись.
Несколько удивленная, послушно растягиваю губы в улыбке.
— Асимметрии нет. Ну-ка подними вверх руки.
— Для чего?
— Чтобы я исключил инсульт.
Делаю, как велит, понимая, что он просто волнуется. И если это единственная возможность его успокоить — почему нет? Это лучше, чем ехать в больницу.
Убедившись, что я пришла в себя, Миланка отвлекается на Адиля. А я, воспользовавшись моментом, что на нас никто не смотрит, тянусь губами к уху Хасана:
— Не те хвори ты исключаешь.
Он сощуривается, внимательно вглядываясь в мое лицо.
— Что ты имеешь в виду? — его низкий напряженный голос хрипнет.
Я не отвечаю сразу. Потому что сама не уверена, но… Раз уж начала… Нащупываю его ладонь и, переплетя наши пальцы, укладываю на живот. Такой намек вряд ли спутаешь с каким-то другим. У Хасана в один миг меняется лицо. Сначала по нему разливается смертельная бледность. Потом его черты искажаются судорогой ужаса. Сменяющейся вспышкой радости — ослепительной, почти мальчишеской, и недоверием: «Да нет. Не может быть…».
Хасан оседает рядом. Его руки, обычно такие сильные и уверенные, дрожат.
— Хочешь сказать, что…
— Я не уверена. Но очень похоже на то.
Его пальцы судорожно сжимаются. Шумное дыхание обрывается. Несколько секунд он молчит, открывая и закрывая рот, а потом все же приходит в себя и начинает действовать.
— Что ты делаешь?
— Оформляю доставку. Ты ничего не забыла купить к столу?
По понятным причинам в этом году я решила отметить праздник в кругу домашних. И меню предусмотрела заранее. Но если Байсарову нужно как-то замаскировать покупку теста…
— М-м-м… Нет, но можешь заказать еще анчоусы и каперсы.
Хасан удивленно вскидывает брови — ну, да, обычно я такого не ем. Следом кивает и продолжает быстро закидывать продукты в корзину. Всегда сдержанный, в ожидании курьера он сам на себя не похож.
— Ну, раз все хорошо, я поставлю цветы в вазу? — спрашивает Миланка.
— Конечно. И давай накрывать на стол, так рано я гостей не ждала, но поскольку вы здесь… — с улыбкой пожимаю плечами.
— Да зачем? Отдохни лучше! — возмущается дочь.
— Я в порядке.
— Сядь, Алла. Мы и сами прекрасно справимся, — командует Хасан, которому, наверное, сейчас крайне важно занять себя делом. Послушно усаживаюсь на диван. Подпираю кулаком щеку. Вот как, оказывается, выглядит мужчина, которого действительно выбивает из колеи… Что ж, я его понимаю. У меня тоже на душе неспокойно. Я не собиралась рожать в тридцать девять. Думала, что эта история закончена двадцать лет назад, когда Милана появилась на свет. А тут, чем больше прислушиваюсь к себе, тем сильнее проникаюсь мыслью, что иначе и быть не может. Я, Хасан… И наше с ним продолжение… Разве это не счастье?
Да. Но всё равно страшно. Моя жизнь до того стремительно меняется, что голова кругом. Я с уже случившимися переменами не то чтобы справилась. А тут новые. Да какие! А ведь мне тридцать девять уже. Не поздно ли? Впрочем, что я? Хасан и того старше. А это, выходит, его последний шанс на отцовство. К которому, я уверена, Байсаров уже даже не стремился. Неудивительно, что он места себе не находит.
Звонок в дверь разрывает напряжение. Хасан бросается открыть курьеру. Миланка с Адилем удивленно глядят ему вслед. А, что бы они там понимали!
Осторожно выкладывает на стол продукты, позволяя мне достать сразу два теста, валяющиеся на дне пакета.
— Выбирай, — хрипло говорит он.
Я вздыхаю. Смеяться или плакать? Но беру сразу оба и под каким-то предлогом выхожу из кухни. В ванной руки дрожат так, что едва справляюсь с упаковкой. Минута ожидания кажется вечностью. Я сижу на краю ванны, смотрю, как медленно проступают линии, и чувствую, как внутри всё сжимается в тугой ком. И вот они — две полоски. У меня перехватывает дыхание. И в то же время накрывает волна удивительного спокойствия. Как будто я всегда знала, что это случится. Что мы именно к этому шли. Открываю дверь и, конечно, тут же наталкиваюсь на Хасана. Что сказать? Как подобрать слова, когда все они кажутся такими банальными?
— Говоришь, Байсаровы не залетают, да? — хмыкаю и тут же закусываю предательски дрожащие губы. Зрачки Хасана расширяются. Несколько секунд он смотрит на меня в полном шоке. Потом обнимает, притягивая за шею, и с каким-то странным хриплым звуком впечатывает в себя.
— Точно. Мы все делаем по любви.
Я смеюсь. Меня немного колотит.
— Вот все охренеют, — со смешком замечаю я.
— Да пофиг, Алл.
— Точно.
Утыкаюсь носом в капюшон на его худи. В котором он выглядит едва ли не лучше, чем в костюме — привычной его униформе. Он тоже надушен, но этот запах, в отличие от Миланкиного, гораздо более нежного, не вызывает во мне тошноты.
— Когда в больницу поедем? Сегодня, завтра?
— Да как скажешь, так и поедем, — вздыхаю я, понимая, что Хасан вряд ли успокоится, пока врачи ему не скажут, что все в порядке. И со мной, и с ребенком.
Держась за руки, возвращаемся за стол. Миланка уже ничего мне не говорит, не обвиняет, но все же ей пока непривычно видеть со мной чужого мужика. Я ее понимаю… Впрочем, мой праздник это почти не портит. И когда Хасан обмазывает мне нос кремом от торта, дочь даже искренне смеется. Про беременность решаю ничего ей не говорить, пусть хоть к новостям о Хасане привыкнет. Впрочем, как показала жизнь, я могу планировать что угодно, но не факт, что оно так и будет. Значит, буду плыть по течению.
Праздник получается славным. Меня даже поздравляет Стас, из чего я делаю вывод, что постепенно он все же смиряется с моим решением. А может, наконец, признает, что в моих словах и аргументах была изрядная доля правды. Я рада. Я не хочу, чтобы он страдал. Я буду только счастлива, если у него все сложится…
В ту ночь Хасан любит меня особенно нежно. Долго водит по набухшей груди кончиками пальцев, очерчивает голубые вены, касается начавших темнеть вершинок. Целует с головы до ног. Нежит, гладит, касаясь так
