На лицо тоже свеж.
Обменивается рукопожатием с моим отцом, выражает искренние соболезнования и направляется ко мне.
Я выдавливаю из себя улыбку, потому что понимаю, сколько пар глаз следят за встречей мужа и жены после долгой разлуки.
— Здравствуй, любимая. — приближается.
— Привет, — чувствую нотки знакомого восточного парфюма.
Натан приобнимает, я целую его в щеку.
Слишком мало для влюбленных, которые расстались на несколько месяцев, но, учитывая обстоятельства встречи, вполне допустимо. Хочется снять с себя его руки и не ощущать на лице дыхание, пусть сегодня и мятное, но вокруг так много людей, что подобная грубость будет воспринята в штыки.
Как вообще я могла думать, что люблю его?
Он же абсолютно чужой. Как инопланетянин.
Сердце не трепещет. Ни от прикосновений, ни от прямого, внимательного взгляда.
— Соболезную, любимая. — сжимает мои ребра.
— Спасибо, — еле заметно отстраняюсь.
— Ты похудела… — опускает глаза к черному платью-водолазке с высоким воротником.
— Я всегда была такой. — приветливо улыбаюсь его отцу, разговаривающему с моим папой.
— Выглядишь бледной. — допытывается Натан и поднимает мою руку, прощупывая пульс.
От макияжа я полностью отказалась, волосы выпрямила.
С утра снова чувствовала недомогание, но после таблетки все чудесным образом прошло. Даже позавтракала. Через силу, но получилось же?
— Не нравится мне твой вид. Гемоглобин давно сдавала. — давит своим авторитетом.
— С моим гемоглобином все в порядке, Натан. — я отбираю ладонь и складываю руки на груди.
— Не уверен. У тебя губы такого же цвета, как и лицо.
— Как она должна выглядеть на похоронах? — грубовато спрашивает его Ластер старший и, сдвинув сына, обращается ко мне. — Соболезную твоей потере, Софья.
— Благодарю. Владимир Рудольфович… — я неловко пытаюсь понять, как и что говорить после нашего телефонного разговора, в котором он обвинил меня в зависимости сына.
— Все потом… — профессор отмахивается и крепко, по-отечески меня обнимает. — Сейчас не время и не место. Хочу поговорить с вами обоими.
— Хорошо.
К трем часам все выдвигаются из дома.
Старший Ластер садится в машину к моему отцу, а мне приходится довольствоваться общением с Натаном.
— Хорошая машина. Твой папа молодец.
— Спасибо. — намеренно включаю музыку погромче.
— Как твои дела? Я звонил тебе несколько раз в выходные и потом. Ты, видимо, не хочешь со мной разговаривать.
Я молчу.
Просто, потому что доказывать или опровергать его слова не собираюсь.
В целом чувствую себя странно. В висках пульсирует, тревога поднимается изнутри.
— Давай поговорим после похорон. До того, как с нами будет разговаривать отец. — предлагает.
— Говори… сейчас. Не вижу здесь проблемы.
Его плечи выпрямляются, а лицо становится странно неуверенным.
— Во-первых, я бы хотел перед тобой извиниться. — открыто смотрит на меня.
— Спасибо, ты уже извинялся.
— Нет. Сейчас по-настоящему хочу. — он отворачивается к окну, словно говорить ему сложно. — После того как Алиана сдала меня отцу, мне пришлось согласиться на лечение. Прошлую неделю я был в наркологической клинике. Конечно, под чужим именем. Скандалы нам ни к чему.
— Неделя… Ты ведь понимаешь, что этого мало?
— Конечно. — он кивает. — Я планирую и дальше продолжать лечиться, потому что я не алкоголик. Ты ведь знаешь, Соня? — тянет руку к рулю, но я убираю с него ладонь и зажимаю ее между ног.
— Я знаю. — смотрю на него. — Раньше ты им не был, но люди склонны заболевать. Ты болен, Натан.
— Уже все осознал. И поэтому прошу у тебя прощения, как у своей жены. Я знаю, это сложно понять и совершенно меня не оправдывает, но в тот момент все навалилось. Алиана все время вставляла палки в колеса, вносила распри в семью. Ты ведь знаешь, как она любит деньги и власть. Какой сукой может быть. Я не такой…
— Это я тоже уже поняла. — тихо отвечаю. — Я выходила замуж за абсолютно другого человека.
— Сестра просто втащила меня в эту гонку за наследство. Постоянно говорила, что отец не доверит мне клиники, потому как быть хорошим врачом не значит быть достойным руководителем. Раз за разом обрабатывала отца. Сейчас не могу это доказать, но уверен — она мне что-то подсыпала.
— Твоя сестра?
— Да. Я просто устал от постоянного сравнения. Мне хотелось забыться. Когда выпиваешь, кажется, все проблемы далеко…
— Это миф.
— Да. Я сейчас осознал. А еще осознал, что потерял наш брак. Своими руками сделал тебе больно… Та ночь…
— Давай не будем об этом. Пожалуйста.
— Я хочу поговорить об этом, потому что после того, как проснулся утром, мне вообще не хотелось оставаться трезвым. Когда я пил, мне казалось, что это ты во всем виновата. Только ты…
— Я? — посматриваю на него, не скрывая отвращения, и паркуюсь. Возле входа в зал прощания много людей. Слава богу, поездка была недолгой. Отпустив руль, поворачиваюсь к Натану и не сдерживаю эмоций. — Ты душил меня. Мне нечем было дышать. Я… думала я… думала я умерла! Я попрощалась с жизнью. Ты хоть представляешь, насколько мне было страшно?
Слезы вновь льются по щекам.
Но сегодня можно.
Сегодня я себе разрешаю.
— Это был не я, Соф. Ты ведь понимаешь, что во мне бушевал алкоголь? Мы не могли найти общий язык, ты постоянно была мной недовольна.
— Всего лишь просила тебя не пить!
— Я… сожалею. — чуть громче произносит и вздыхает. — Сожалею, что тебе пришлось это пережить. Богом клянусь, как я благодарен тебе за то, что ты никому не рассказала!
Очередная толпа желающих проститься заходит внутрь и… я вижу портрет Жанны. Он стоит на специальной трибуне. С черной лентой и красными цветами.
Мудрые, поведенные умелой рукой глаза, высокие скулы, сжатые губы, идеальный овал лица.
Она была такой красивой…
Натан и все остальное отходит на второй план. Исчезает.
Как обухом по голове.
Снова «была»…
— Соня, Соня… ты меня слышишь? — доносится извне.
Щелчок.
И я чувствую на себе тяжелые руки, на лице — дыхание, на губах — губы. Чужие губы. Холодные и сухие.
— Боже, не трогай. — отталкиваю, тут же отстраняюсь и выскальзываю из машины. Задеваю кого-то, поднимаю женский шелковый платок и вручаю его владелице. — Простите.
Сквозь толпу пробираюсь к входу…
Глава 41. Софья
Прощание проходит долго и морально сложно.
В итоге остается в моей памяти смутным пятном глухой и пронзительной боли. Прощаясь с Жанной, стараюсь не плакать. В ее взгляде с портрета чувствую то ли силу, то ли укор.
Она бы не оценила.
Ведь жалеть нужно только о том, что можно исправить. Смерть к числу таких обстоятельств не относится.
Я примыкаю к Ване и его друзьям. Ластер держится немного позади, но иногда раздражает
