ведь все знали… И Ваня, и Таисия, и даже твои родители. Парни над Костей часто на эту тему подшучивают, как ты могла ничего не замечать?
Весь ужас ситуации снова накатывает на меня огромным, объемным шаром, который не дает ни дышать, ни говорить.
Я все анализирую.
Пытаюсь…
Наши встречи в отеле, его нежелание афишировать и… вообще заводить отношения. Я настолько была поглощена собой и своими проблемами, что у меня даже мысли не возникло…
Ведь Костя… может быть не свободен.
Он может быть чьим-то? Чужим?
Боже…
Все были в курсе. Все кроме меня.
А как же его признания? Наша последняя поездка? Энцо? Песни под гитару?
Как?
Все это было такое настоящее.
— Я думала, ты все знала… Думала, ты с ним встречалась… даже зная обо всем… — она наконец-то вырубает воду и монотонно вытирает руки.
— А я нет… Я бы не стала. Никогда бы не стала… — качаю головой.
Сдерживая новую порцию рыданий.
Ровно до тех пор, пока Юлька с причитаниями не обнимает…
Глава 42. Софья
Паркуюсь у нужного подъезда, смазываю пересохшие губы увлажняющим бальзамом и еще полчаса сижу, сконцентрировавшись в одной точке.
Холодно очень.
Самый теплый свитер не спасает.
Сердце все еще невыносимо тянет, и я, как врач, зная каждый процесс, проговариваю их монотонно про себя.
Сначала душевная боль вызывает выброс кортизола и адреналина, из которых наверняка сейчас и состоит кровь.
Гормоны стресса, в свою очередь, повышают давление.
Пульс учащается.
Сосуды и мышцы груди монотонно спазмируют так, что дышать нечем.
Я задыхаюсь, но это всего лишь симптом. Тяжесть и сдавленность — тоже всего лишь симптомы.
Симптомы боли.
Не больше.
От этого я не умру, хотя признаюсь: в какой-то момент очень бы хотелось. Кощунственно думать, насколько мне повезло узнать правду после смерти Жанны. Я хотя бы могу оправдать свое состояние утратой.
До сих пор в голове не укладывается. По ночам я вспоминаю наши тихие разговоры обо всем, встречи в гостинице. Секс, достающий до души…
— Это надо сделать. — уговариваю себя. — У меня не должно остаться никаких сомнений, что он сделал это с нами осознанно. Сам. Встречался со мной, скрыв информация о Варе. Часто пропадал, когда в городе была она. Не хотел отношений, потому что они у него были.
За последние дни я узнала много нового. Неприятного.
Намеренно не звонила Косте. Он тоже не связывался. Может быть, в обычной ситуации это насторожило, но я чувствовала лишь облегчение, так как мечтала посмотреть ему в глаза.
Я уже выжгла свою любовь изнутри. Вырезала ее скальпелем, как кишки препарируемой лягушки.
Сделала это правдой. Хлесткой, болючей, склизкой.
Хлопаю дверцей и направляюсь к подъезду, слабо кутаясь в плащ от ветра и поправляя сумку на плече.
У меня нет ни малейшего желания смотреть в зеркало в лифте, потому что до ужаса стыдно туда смотреть. Я встречалась с чужим женихом. С чужим мужчиной. Признавалась ему в чувствах, делала минеты и позволяла доводить себя до оргазма.
В гостинице.
Как шлюха.
Только бесплатно.
На лестничной площадке несколько квартир. Та, что последняя, в углу — принадлежит Косте. Сжав в руке ключ, останавливаюсь напротив.
Вздрагиваю от собственного стука и прячу ладони в карманах, сохраняя воинственный вид.
Звук открывающегося замка.
Затем скрип двери.
Я вижу его…
В одних спортивных брюках, взъерошенного, помятого. Душевная боль усиливается.
Все по схеме.
Пульс — сердцебиение — спазмы — дышать нечем.
— Привет. — произносит Костя, глядя мне в глаза.
— Привет. — сиплю и прохожу внутрь.
Жду, когда он притянет меня к себе, как делает обычно. Ужасно глупо — но хочу этого дот дрожи. Чтобы обнял крепко, все объяснил или даже молчал. Крепко обнимал и молчал.
Господи, какая дурочка!
Объятий не происходит. Громов делает шаг назад и задумчиво потирает плечо. Я смотрю на нахмуренные, сдвинутые к переносице брови и квадратную нижнюю челюсть.
— Оденься, пожалуйста. — опускаю взгляд.
— Как скажешь. — отвечает с вызовом.
Провожаю широкую спину до двери.
Наверное, спальни?
Ремонт здесь современный, как и мебель. Все оттенки серого, белоснежные двери, высокие потолки. Царит полный порядок. В гостиной, объединенной с кухней, тоже.
На столешнице острова открытая бутылка виски, пепельница, сигареты и стакан со льдом. Подношу его к лицу и, почувствовав, что меня вот-вот вывернет на паркет от одного запаха, разочарованно ставлю обратно.
Алкоголь отпадает. Сигареты я терпеть не могу.
А я бы так хотела забыться…
Все еще кутаясь в плащ, обхожу комнату по периметру. Зависаю у тв-тумбы, на которой замечаю небольшую золотую статуэтку.
Беру, чтобы занять дрожащие руки, и чувствую движение за спиной.
— Ты просто забыл мне о ней сказать, так? — сжимаю изящную фигуристку в ладони и резко разворачиваюсь.
Собираюсь съездить ему по лицу, но мое запястье тонет в мужской ладони.
— Полегче. — хрипит, рассматривая меня.
— Скажи мне. Просто забыл? Хочу понять причину, почему ты так поступил?
Черты его лица становятся грубее.
— Почему не сказал, что несвободен? Это было спланировано? Мое унижение?
— Что ты несешь? — морщится.
— Зачем ты это сделал со мной? С нами обеими?
— А что сделала ты? — он злится.
— Что?
— Дай сюда. — Костя подцепляет ремешок с моего плеча.
Я настолько ошеломлена его реакцией и обвинением, что несколько секунд не могу сказать ни слова.
— Отдай! — пытаюсь забрать сумку.
И он отдает.
Вручает мне ее все с тем же отвращением.
В его руках остается паспорт.
— Отдай! — я бьюсь в истерике, пытаюсь забрать, но Громов — скала. А еще от него пахнет алкоголем. Именно поэтому он так себя ведет. Путанно. — Немедленно верни!
— Сейчас посмотрим. Кажется, это здесь… — открывает нужную страницу и надолго замолкает.
Я опускаюсь на диван.
Меня сотрясают рыдания.
Всхлипываю, больше не сдерживаясь, и обреченно поднимаю документ после того, как Костя со всей дури швыряет его в меня.
Украдкой наблюдаю, как идет к острову и наливает виски.
Лед дребезжит. Бьется о стекло.
— Так что ты здесь делаешь… чужая жена? — с едкой ухмылкой спрашивает, поднеся стакан к губам. — И какие претензии предъявляешь?
— Это не одно и то же. — зачем-то оправдываюсь.
— Да ладно?
— Я развелась с Натаном полгода назад. Еще весной. Ты прекрасно об этом знаешь.
— А летом вышла за него снова… — сдавленно говорит и залпом пьет.
— Это ничего не значит. — я мотаю головой. — Фикция. Отец Натана оформлял доверенность для него на московскую клинику, требовалось мое согласие, он стал бы задавать много вопросов, мог лишить меня проекта и… ординатуры, о которой я мечтала. Я была вынуждена
