Любишь покрепче?
Теряюсь на миг, залипнув на бицепсы рук соседа, потом постепенно до меня доходит, что речь идёт о заварке, и киваю. Да, мол, покрепче. А потом думаю, зачем так сказала? Терпеть не могу крепкий чай.
Мужчина, будто, услышав мои мысли, наливает заварки немного и подвигает кружку, торжественно вручив чайную ложку.
— Сахар сама, как говорится, своя рука — владыка.
Киваю, подвигая к себе сахарницу, и щедро кладу две ложки. Потом вспоминаю про тортик. Блин, он подумает, что я сахарная наркоманка, теперь.
Саня меж тем разрезает торт на четыре огромных куса и один откладывает мне.
— Можно на «ты», — добавляет, вдруг.
Я, поражённая размером торта, при виде которого во рту скопилась просто огромное количество слюны, не сразу поняла, о чём сосед говорит, согласно киваю.
— В смысле ты можешь мне не выкать, все свои.
Берёт себе торт и отходит на пару шагов, опираясь своей крепкой задницей о поручни, ограждающие крыльцо.
— А, да, хорошо.
Катя, соберись!
— Итак, Екатерина, — начинает сосед нагловато, — внучка баб Веры, если я понял всё правильно. Что привело тебя в наши края?
С тихим жужжанием на торт прилетела пчела и принялась нагло кружить над белыми холмиками крема. Приметив её, я настороженно слежу за траекторией полёта.
— Решила начать всё сначала, — рассеяно отвечаю, утратив контакт с собеседником.
Его совершенно не занимают питомцы, мужчина отламывает большой кусочек торта и отправляет его в рот.
— Интересное начало, не находишь? Здесь старики одни, не место для молодой девчонки.
Так-то мне уже тридцать два. На молодую я точно не тяну, но комплимент засчитала и даже подарила улыбку этому красавчику. Ну что за алмаз! Самородок, бриллиант.
Мимо по дороге следует группка женщин. Я узнаю́ среди них только Василису с Тополиной улицы, все остальные мне не знакомы. Стройные, подтянутые, в ярких платьях. Они притормаживают у заборчика Сани и окрикивают его.
Мужчина лениво оборачивается.
— Санек, айда с нами на речку? — весело щебечет одна из девчонок, и я, разглядывая их, с ужасом осознаю, что говорившей едва стукнуло двадцать на вид.
— А, неохота, — отмахивается сосед, — мне и здесь неплохо.
— Будет весело, — вторит спутнице Василиса, полностью игнорируя меня.
— Будем голышом купаться! — хохочет третья.
От возмущения я даже рот приоткрыла. Но дабы не выглядеть идиоткой, не глядя отламываю кусок от своего тортика и зло заталкиваю в себя.
В следующий миг понимаю, что во рту у меня что-то жужжит. А ещё через миг это жужжащие трансформируется в чудовищную, жгучую боль.
Я сожрала пчелу и она меня укусила?!
В панике подскакиваю, едва не споткнувшись о собаку, и спешно сплёвываю торт за крыльцо, перегнувшись через перила. И буквально ощущаю, как набухает мой рот, а за ним и всё лицо!
Саня в недоумении следит за происходящим, но никак не поймёт, что происходит.
— Меня укуфили… — говорю, в подступающей истерике, — Аллегггия…
С каждым вздохом всё отчётливее понимаю, что вот-вот хлопнусь в обморок. Зуд, боль и паника смешиваются в жуткий коктейль.
— Чего? — не понимает Саня, шагнув ко мне.
— Пфела укуфисла! — ору из последних сил и делаю крошечный шаг к нему в попытке получить помощь.
— Тебя раздувает, — замечает сосед удивлённо, — Это нормально?
— Аллегггия…! — едва ворочая языком, отвечаю, пока перед глазами меркнет свет.
5
О том, что меня раздувает, всё время говорил бывший.
«Катя, ты раздулась!»
«Катя, куда тебя несёт?»
«Кать, ты расплылась, хватит жрать!»
Но самое забавное было в этом то, что я старалась следить за тем, хотя бы чтобы вес не увеличивался и находился примерно в одних цифрах на электронном табло весов.
Когда сосед Саня заметил, как меня раздувает, мне очень хотелось ответить, что блин это не его дело, и вообще, я такая всегда.
Но не успела. Дыхание перехватило, и я грохнулась в обморок. Не знаю, подхватил он меня или я упала на пол.
Возвращаясь в мир, слышу, как что-то пикает у меня над головой.
Открываю глаза — всё вокруг белое. Стены, потолок, постель, в которой я лежу. На мне всё тот же сарафан, за окном — ночь-полночь.
В углу на стуле сидит Санек, и листает что-то в телефоне задумчиво. На нём всё ещё домашняя одежда, в которой я застала его за чаепитием.
Что же, я жива. Это плюс. А вот больница — это плохо.
— Очнулась? — сосед замечает моё пробуждение и встревоженно шагает поближе, — Капец ты напугала нас…
— Нас? — уточняю вяло, в надежде, что он имеет в виду собаку.
В ответ на мой вопрос в помещение вваливается группка женщин, тех самых, что шли на речку. Знакома я только с Василисой, та тут же оттесняет Саню от меня и плюхается рядом на угол койки.
— У тебя был анафилактический шок, — резво сообщает она, — Но мы успели тебя в больницу доставить. Прокапали, всё будет хорошо! — говорит, а сама на соседа поглядывает, мол, смотри, какая я заботливая.
Вот умеют же другие девушки себя прорекламировать.
— Спасибо, — киваю вяло, наверное, мне вкололи успокоительное, потому что совершенно не могу злиться на весь этот цирк.
— Но у тебя осталось воспаление на щеке. Повезло, что пчела ужалила именно туда, а не в язык. Иначе бы задохнулась.
Да, повезло…
Девчонки вокруг начинают кивать, изо всех сил делая вид, что действительно испуганы произошедшем. Саня неловко топчется в стороне, поглядывая на меня с жалостью и опаской.
— Доктор выписал лекарства, вот, — продолжает Васька, сунув бумажку мне в руку и будто вспомнив о мужчине, оборачивается в его сторону, — Саш, поезжай. Мы Катю сами доставим. Лена тоже на машине, — кивает она на одну из подруг, и та гордо кивает, перекинув толстенную косу с плеча на спину.
— Ладно, — тянет сосед и смотрит вопросительно, верно ожидая моего одобрения на эту рокировку.
Но, если честно, мне было всё равно. Главное, что дышать могу.
— Спасибо… за торт, — выдаёт мужчина, и, мрачно насупившись, выходит из палаты.
Я пытаюсь понять, что эта его фраза должна значить вообще. Но ничего на ум не приходит.
Едва за соседом захлопнулась дверь, девчонки сгрудились вокруг меня.
— Слушай, Кать, этот Савельев со своими пчёлами уже всех достал! — говорит Лена так, будто мы с ней давние подруги.
— Да, ты ведь и погибнуть могла! — округлив глаза, вторит ей Василиса.
Девчонкой она была неплохой, и мы даже дружили, когда я приезжала на лето в детстве. Но теперь живём совершенно разную жизнь.
— Надо с этим что-то делать, — многозначительно кивает третья, имени которой я до сих пор
