же у нас есть проблема, которую нужно решить, и сейчас будет глупо ещё между собой ссориться. Я ведь знаю, что он меня бережёт от лишних переживаний.
Не скажу, что сразу начала паниковать, пока Даню купала, кормила и укладывала, была спокойной, а потом что-то щёлкнуло, и всё, хожу из угла в угол. Телефон Давида выключен, охранники у дверей ничего не знают, Миле звонить не стала, она наверняка ничего не знает, не хочу и её волновать, а номера Тимура Айдаровича у меня нет. Вот и мучаюсь, места себе не нахожу, все ногти сгрызла в кровь. Сердце подсказывает слишком чётко, что что-то не так, и думать не могла о такой возможности. Необъяснимое и странное, но я ведь не вышла из ума, не придумала себе бешеный стук сердца и сдавленность в груди, словно гранитной плитой придавили.
Когда слышу звук поворачиваемого ключа, срываюсь с места к входной двери, а едва на пороге появляется мой муж, прыгаю на него, чуть не сбивая с ног.
— Ты чего? Всё в порядке? — спрашивает, но обнимает в ответ, к себе прижимает.
— Переживала, — признаюсь, утыкаясь носом в его грудь, и все накопленные эмоции вырываются потоком слёз.
— Всё, успокойся, не нервничай, — гладит по волосам, а у самого голос хриплый, и сердце обеспокоенно стучит. — Всё закончилось, — добавляет, и я поднимаю взгляд, продолжая держаться за его футболку.
— Что всё? — задаю вопрос, шмыгнув носом.
— Гаврилова больше нет, можем жить спокойно, — выдавливает из себя улыбку, но едва слышно шипит, когда я обнимаю его за плечи.
Отстраняюсь, фокусирую взгляд, вытирая слёзы, и испуганно вдыхаю, заметив пластырь на правом предплечье, окрашенный красным. Не надо иметь семь пядей во лбу, чтобы понять, что к чему.
— Ты ранен, — почти шёпотом озвучиваю очевидное. — Надо скорую вызвать, или самим поехать, — принимаюсь суетиться, не зная, за что взяться — за телефон или ключи от машины.
— Спокойно, Хрустальная девочка, — усмехается и, схватив за руку, притягивает к себе. — Это просто царапина, пуля прошла мимо…
— Пуля? — хмурюсь, только наращивая панику. — Как мимо? Какая пуля? В вас стреляли?
— Я всё расскажу, если ты успокоишься, — ровным голосом проговаривает и, сняв обувь, берёт меня на руки.
— Опусти немедленно! Ты ранен, — требую строгим тоном, но брыкаться не стала, чтобы случайно не причинить боль.
— Тихо, сына разбудишь и останешься без сладкого, — шикает на меня, укладывая на диван в гостиной.
— Какое сладкое? Из тебя кровь хлещет, — конечно я преувеличиваю, но у страха глаза велики.
— Хрустальная, мне срочно нужна доза обезболивающего, — с серьёзным лицом проговаривает, проникая пальцами под мою футболку.
— Давид… — только и срывается с языка, когда он бесцеремонно накрывает мою грудь ладонью и, опустившись к моему животу, прокладывает дорожку из поцелуев вверх.
Максимально быстро ему удаётся выкинуть все мысли из головы и оккупировать всё своей лаской. Не торопясь, проходится руками по талии, груди, бёдрам, местами сжимая в порыве страсти. Целует страстно, голодно, прикусывая мои губы в кровь, и тут же убирает сладкую боль языком.
Я постанываю, выгибаюсь, уже распалившись, разгорячившись и требуя большего. Раздвигаю ноги, позволяя ему прижаться к моей промежности, обнимаю его и, пройдясь по широкой спине, опускаю руки к полам его футболки, аккуратно стягиваю через голову, прикусив губу и стараясь не задеть рану. Царапаю твёрдую грудь короткими ноготочками, считаю кубики пресса, наслаждаясь эффектом в виде мурашек на коже мужа.
Обняв его ногами, прижимаюсь и сама целую, зарывшись пальцами в его волосы. Давид отрывается от моих губ и поцелуями спускается к шее, зубами подхватив мочку уха по пути. Аккуратно сжимает мою грудь, играя пальцами с чувствительными горошинами.
Мир вокруг меня исчезает, оставляя лишь нас двоих в этом вихре страстной любви. Тело превращается в оголённый нерв, и каждое прикосновение — как высоковольтный удар током. Дыхание сбивается, сердце бьётся где-то в горле, в висках стучит, и это всё от позитивных и приятных эмоций.
Когда Давид снимает с меня домашние брюки вместе с трусиками, я перестаю дышать. С ним каждый раз как первый, и меня потряхивает от одного его голодного взгляда на голую меня. Продолжая целовать живот, он спускается всё ниже, пока не доходит до самого сокровенного.
Я уже опускаю веки, вцепившись пальцами в диван, мысленно давая себе установку не потерять голову, но резко становится холодно. Открыв глаза, вижу, что Давид поднялся на ноги, хочу спросить, что случилось, но не успеваю. Мгновенно сняв с себя джинсы, бросает их на пол, следом боксеры, и из моего горла вырывается стон, стоит заметить его каменный стояк.
— Давид…
— Молчи, Хрустальная! — рычит и, опустившись на колени перед диваном, хватает меня за бёдра, разворачивает к себе, фиксирует мои ноги и целует в самое уязвимое место.
Выгибаюсь как кошка, не сдерживая стон удовольствия. Влажный и горячий язык проходится по моей промежности, задевает чувствительный клитор, будто специально дразнит одним кончиком языка. Но мне и этого много, так ярко, жарко, с ума сводяще, что ещё немного, и я взорвусь оргазмом просто от этих ласк.
Едва дышу, задыхаюсь собственными ощущениями, эмоциями и чувствительностью своего тела. Внутри растёт напряжение, сжимающее меня изнутри, как пружина, готовая разжаться в любую секунду. Я вся как на грани — между реальностью и фантазией, между тем, что происходит, и тем, что может произойти. Теряюсь в этом водовороте чувств, не успеваю понять, как оргазм обрушивается на меня горячим потоком. Задрожав, словно в лихорадке, я с трудом, но сдерживаюсь от крика удовольствия, лишь простонав и прикусив губу до металлического привкуса во рту.
— Готов вечно на это смотреть, — проговаривает Давид охрипшим голосом.
Мой взгляд ловит его глаза — в них столько желания и нежности одновременно, что я теряю контроль над собой. Тепло его ладоней обжигает кожу, но от этого внутри лишь становится теплее. Ещё не пришедшее в себя сердце начинает биться быстрее, и кажется, что воздух вокруг становится гуще. Его дыхание совсем рядом, я чувствую каждую его неровность, как будто он сдерживает себя изо всех сил. Мои мысли путаются, утопают в жажде продолжить, и все, что я слышу, — это собственное учащённое дыхание и стук сердца в ушах.
— Хочу чувствовать тебя, — сипло проговариваю, подавшись бёдрами вперёд, призывая к действиям.
— Ни слова больше, — он ещё может подшучивать в такой момент, пока я плаваю по краю.
Первый толчок выбивает весь воздух из лёгких, но даже секундной заминки, чтобы вдохнуть, мне не предоставляют. Давид вбивается в меня, будто в подтверждение моим мыслям, что сдерживался он на грани
