полностью вышел, что нет отсроченной реакции, что давление, фильтрация и все показатели стабильны.
Киваю. Сил спорить нет.
— А Кристина? — не знаю, зачем спрашиваю. Наверное, потому что где-то внутри все еще живет та самая тетя Аля, которую я пыталась убить, закопать, вычеркнуть. Не получилось. Вот же гадство.
— Донор действительно нашелся, — отвечает Андрей. — Молодой мужчина после аварии. Мотоциклист. Родные дали согласие. Совместимость подходит. Сейчас Максим пойдет на операцию.
Максим Сергеевич коротко кивает:
— Прооперирую вашу племянницу сразу после того, как следователь закончит первичные вопросы. Кристина получит свой шанс. Законный.
Мне почему-то становится легче.
Не потому, что я простила. Не потому, что внезапно начала желать Кристине счастья. Нет. Просто если она выживет, то никто больше не сможет сказать, что я ее убила. Никто не сможет повесить на меня чужую смерть. Ни Света, ни Лев, ни сама Кристина, ни моя проклятая совесть, которая иногда просыпается в самый неподходящий момент.
— Почему твоя мать развелась с первым мужем? — вдруг спрашиваю Андрея, сама удивляясь своему вопросу. — Я думала, у тебя была счастливая семья. Ты такой… нормальный.
Андрей смотрит на меня несколько секунд. Потом уголок его губ дергается:
— Нормальный? Это комплимент?
— После сегодняшнего — огромный.
Мужчина тихо усмехается, но в глазах появляется тень:
— Первый муж мамы был тем еще козлом. Прости, — последнее бросает брату, тот лишь коротко пожимает плечами. — Предавал ее, унижал, завел семью на стороне, а потом пытался сделать так, будто виновата она. Макс тогда уже был подростком. Я появился позже, от второго брака. Мы с братом не особенно близки, но иногда советуемся. Особенно когда дело касается людей, которые думают, что им можно все.
Максим Сергеевич хмыкает:
— Сказал человек, который позвонил мне среди ночи и почти приказал спасать свою женщину.
— Не почти, — спокойно поправляет Андрей. — Приказал.
Я смотрю на него.
В груди болезненно тянет. Тепло, страшно, почти невыносимо. Потому что он действительно пришел. Действительно помог. Действительно не отступил, хотя я отталкивала его, спорила, не доверяла, пряталась за злостью, за прошлым, за своим вечным “я сама”.
— Прости, — шепчу. — Я тебе не верила. Я думала… я думала, что ты тоже захочешь меня контролировать, что тоже потребуешь что-то взамен, что если подпущу тебя ближе, потом снова останусь ни с чем.
Андрей смотрит на меня серьезно. Так серьезно, что дыхание сбивается.
— Не надо извиняться. Теперь я особенно хорошо понимаю, почему ты не доверяешь мужчинам, — он переводит взгляд на дверь, за которой увели Льва. — Но недоверие к ним не значит, что я не достоин твоего доверия. Я не Лев. Не Дмитрий. И не кто-то из тех, кто привык брать, ломать и называть это любовью.
Ком подступает к горлу.
— Я не смогу начать быстро доверять.
— Я заметил.
— И могу испугаться.
— Тоже заметил.
— И могу снова начать отталкивать.
— Тогда буду напоминать тебе, что я рядом, — Андрей наклоняется ближе и берет мою ладонь в свою. — Алла, он едва не забрал твою жизнь. Я хочу помочь тебе ее вернуть. Не просто вытащить из этой палаты, не просто проследить за анализами, не просто отвезти домой. Вернуть. Понимаешь?
Смотрю на наши руки.
Мужские пальцы обхватывают мои надежно, но не больно. Не держат силой. Не сжимают до белых костяшек. Просто дают опору, от которой почему-то хочется перестать бороться.
— Согласна попробовать начать новую жизнь со мной? — тихо спрашивает Андрей.
Сердце делает какой-то невозможный рывок.
Я смотрю на Андрея, на усталое лицо, на темные круги под глазами, на напряженную линию рта, на мужчину, который появился в самый страшный момент и не потребовал ничего, кроме моего доверия. И вдруг понимаю, что больше не хочу жить только прошлым. Не хочу измерять каждого мужчину поступками Льва. Не хочу считать любовь ловушкой только потому, что однажды попала в капкан.
Страшно.
До чертиков страшно.
Но жить все время в страхе еще страшнее.
— Да, — выдыхаю, чувствуя, как слезы снова катятся по щекам. — Согласна.
Эпилог
Два года спустя
Музыка в маленьком семейном кафе играет негромко, почти по-домашнему, и почему-то именно это окончательно выбивает меня из равновесия. Не белое платье, которое мягко шуршит по коленям. Не кольцо на пальце, к которому я никак не могу привыкнуть, хотя сама же сегодня сказала “да” так уверенно, будто всю жизнь только этого и ждала. Не теплые ладони Андрея на моей талии, пока он ведет меня в медленном танце между столами, заставленными тарелками, свечами, цветами и смешными салфетками с золотой окантовкой.
Выбивает именно музыка.
Тихая, нежная, живая.
Под нее невозможно держать оборону. Под нее хочется закрыть глаза, уткнуться лбом в плечо мужа — уже мужа, господи, моего мужа, — и наконец-то признать, что я счастлива.
У нас все не идеально. Иногда мне становится страшно. Иногда я просыпаюсь среди ночи и прислушиваюсь к собственному телу, проверяя, не болит ли поясница, не дрожат ли руки, не кажется ли мне, что где-то снова пищит больничный аппарат. Но я счастлива. По-настоящему. Так, как, казалось, уже никогда не получится.
— Ты опять думаешь слишком громко, — Андрей наклоняется к моему уху, и его тихий голос касается кожи теплее любого поцелуя.
— Неправда.
— Правда, — мужчина улыбается уголком губ, и я чувствую эту улыбку, даже не глядя на него. — У тебя на лице сейчас написано: “Сейчас я все испорчу мыслями”.
— Очень смешно.
— Я не смеюсь. Я диагностирую.
Поднимаю голову и смотрю на мужа. На нем темный костюм, белая рубашка, чуть расслабленный узел галстука. Заглядываю в серые глаза Андрея, в которых за два года слишком часто… очень часто видела собственное отражения… так часто, что иногда становилось страшно. Андрей стал для меня привычкой. Хорошей. Теплой. Невероятной. Той самой, от которой не хочется лечиться.
А ведь как сложно было в самом начале.
После той ночи в частной клинике меня действительно оставили в больнице почти на неделю. Проверяли анализы, контролировали давление, следили за единственной почкой, которая, к счастью, выдержала и препарат, и стресс, и всю ту мерзость, которую мне устроили Лев с Дмитрием. Андрей приходил каждый день. Иногда как врач — серьезный, собранный, с папкой анализов в руках. Иногда как мужчина — с кофе без кофеина, с нелепыми диетическими печеньями, которые сам же называл картоном, и с терпением, которого у нормального человека быть не может.
Он не торопил.
Не давил.
Не требовал доверия авансом.
Просто был рядом.
Когда я дергалась от его прикосновений — отступал. Когда злилась и говорила, что сама справлюсь, — кивал,
