я в детстве вляпывался в дерьмо. Снаружи он был отделан цветом яичной скорлупы, а остроконечная крыша имела унылый серый оттенок. Над сделанными на заказ перилами фермерского крыльца висели коврики — предупреждение о том, что было субботнее утро и мама была в ярости.
За домом находился огромный сарай, который мой отец превратил в мастерскую. Теперь я использовал его как дополнительное хранилище для расходных материалов и рабочих инструментов, для которых у меня не было места в моем собственном доме — конечно, по предложению моей матери; это был единственный способ, которым она все еще могла чувствовать себя вовлеченной в микроуправление моей жизнью каким-то маленьким образом.
— Ты уверена, что не можешь просто забежать и схватить объектив?
— Заглуши джип, Шон.
Я выругался, потянувшись за ключами и выключив зажигание. Трина выскочила первой, и я тяжело вздохнул, прежде чем последовал ее примеру. Она подошла к двери гаража и набрала код. Двери поднялись с черепашьей скоростью. Трина, всегда нетерпеливая, наклонила голову и вошла в гараж до того, как двери раздвинулись достаточно, чтобы вместить мой рост, видя, что меня не интересовали приседания или неопределенность.
— Эй, — окликнула она меня, — Мария здесь.
Я нахмурился, заметив белый BMW 328i моей старшей сестры, припаркованный в гараже. Это было непохоже на Марию — просто так заскочить. Они с мамой ладили примерно так же, как две рыбки бетта в одном аквариуме. Ладно, я преувеличивал, но они редко сходились во взглядах в чем-либо. Они были больше заинтересованы в том, чтобы щелкать челюстями друг на друга, утверждая свое господство.
Трина поставила ногу на бетонную ступеньку, ее рука повернула дверь гаража.
Отчетливый аппетитный пряный аромат сразу же поразил меня, когда я просунул голову внутрь. Трина встретилась со мной взглядом, и мы обменялись понимающей улыбкой. Не имело значения, насколько угрюмой и упрямой могла быть Ма; ее еда была гастрономическим увлечением, в котором принял бы участие даже ее злейший враг. Я скинул туфли, ожидая, пока Трина сделала то же самое. Мы оставили свои пальто в прихожей, куда вел гараж, прежде чем вышли в коридор и направились на кухню.
Мы сделали всего десять шагов, прежде чем нас остановили.
— О, отлично, — раздался голос с большим энтузиазмом, чем было уместно в десять часов утра, — ты здесь.
Я поднял глаза и увидел свою среднюю сестру Оливию, которая смотрела на нас сверху вниз с верхней площадки лестницы. Я проглотил смешок, который застрял у меня в груди, когда увидел ее наряд.
— Я сейчас спущусь.
— Что... такое... она... — голос Трины дрогнул, она посмотрела на нашу сестру с озадаченностью, которая отражала мою.
Ливи спускалась по лестнице боком, руки в кружевных перчатках цеплялись за перила, подбородок смотрел через плечо, ступня в пушистом носке — единственная вещь из двадцать первого века — проверяла каждую ступеньку, прежде чем пошевелиться. Ее волосы были собраны сзади в аккуратный шиньон у основания шеи, красная фетровая шляпка была перевязана кружевной лентой под подбородком. Обруч, который, очевидно, был под пышной клетчатой юбкой, которую она носила, не позволял ей спускаться по лестнице лицом к фасаду — это делало ее шире лестницы.
Трина сломалась первой, ее смех гиены разнесся по дому. Она зажала рот рукой, пытаясь подавить смех, глаза наполнились слезами.
Коньячного цвета глаза Ливи сузились в направлении Трины, когда она преодолела последнюю ступеньку и повернулась к нам лицом.
— Что, черт возьми, на тебе надето? — спросил я, фыркнув.
Спина Ливи вытянулась, ее руки в перчатках сплелись вместе, острый подбородок выпятился в мою сторону.
— К вашему сведению, я была выбрана на роль Белль в исполнении ETG Рождественской песни.
Ливи всегда увлекалась театром, но предпочитала работать с Eaton Theater Group, а не с труппами в городе — меньше конкуренции, — объясняла она. Правда заключалась в том, что моя сестра была хороша, но у нее было эго, из-за которого ей было трудно вписаться на сцену, поэтому никто в Фолл-Ривер больше не хотел приглашать ее в шоу. Мы все это знали, но притворились, что работать с небольшой театральной группой в Итоне было исключительно ее решением. Ей было двадцать два, и, как и Катрине, ей еще предстояло повзрослеть, чтобы проверить себя. С другой стороны, она признала, что продолжение ее образования было обязательным, и с нового года начала занятия театральным искусством в колледже Новой Англии.
— Белль? — спросил я, изображая неведение.
Ливи цокнула языком, поджав губы.
— Белль — любовное увлечение Эбенезера Скруджа.
— Верно, — хихикнула Трина. — Итак, зачем этот костюм? — она вытерла слезы из-под глаз, которые образовались от сильного смеха.
Ливи с гордым видом вытянула шею.
— Это помогает мне войти в роль.
Она встала перед зеркалом над консольным столиком, который служил свалкой для ключей от машины и почты.
— Тебе нравится? — спросила она, наблюдая за мной из зеркала, когда улыбка осветила ее глаза, в них сверкнуло неподдельное ликование.
— Ты выглядишь как швабра в натуральную величину, — непринужденно заметила Трина, отвечая за нас обоих, пока ее глаза рассматривали костюм.
Хмурый взгляд смел радость с лица Ливи. Она повернулась на носке ноги, шлепнув открытой ладонью Трину по бицепсу.
— Ты не должна говорить такое актрисе, — сказала она, и ее светлые черты исказились в неприличной гримасе. — И только за это ты помогаешь мне составлять реплики.
— Я здесь только для того, чтобы взять объектив своей камеры, — запротестовала Трина, помахав рукой перед своим лицом, словно пытаясь успокоить Ливи. — У меня нет на это времени.
— Тебе следовало подумать об этом, прежде чем распускать язык.
Ливи ущипнула кусочек плоти под бицепсом Трины и покрутила его между пальцами, добиваясь от нее мольбы о пощаде.
— В моей комнате. Сейчас же.
— Господи, — огрызнулась Трина, выдергивая руку, ее шаги были неохотными, когда она поднималась по лестнице, как будто за ее спиной ждала расстрельная команда, Ливи шла боком позади нее.
У меня вырвался тяжелый вздох, когда я смотрел, как они исчезали. Вот тебе и быстрый визит.
Я последовал за ароматами, витавшими в воздухе, на старую кухню, которую мама не разрешила мне отремонтировать, опасаясь, что это расстроило бы дух моего отца. Напольная плитка здесь была оригинального пудрово-белого цвета, шкафы неудачного оранжево-дубового цвета, а столешницы из пластика. В верхних шкафах были стеклянные панели, на которых стояла глиняная посуда, привезенная моими родителями с родины. Фирменный петух, универсальный талисман всех португальских иммигрантов, гордо прихорашивался на острове.
Мама стояла ко мне спиной, лицом к газовой плите, которая с таким же успехом могла быть начала 1800-х годов. Клетчатый
