шарфы и варежки.
— Варежки? Я сильно переоценила твою мужественность, если ты из тех парней, что разгуливают в варежках.
— Думаешь, мне не пойдет? — Наз открывает банку с томатным соусом и выливает его в сковороду к обжаренному мясу, аккуратно перемешивая. Затем достает из шкафчика две тарелки и кладет в каждую немного лингвини с маслом.
— Думаю, я бы заплатила хорошие деньги, чтобы увидеть тебя в варежках, Дадли.
— Розовых, если можно.
— Розовых?
— Это недооцененный цвет в спектре крутости. — Он наливает немного мясного соуса на каждую горку лингвини, достает две вилки из ящика, а затем несет еду к квадратному деревянному столу рядом с кухней. — Садись, — говорит он. — Я открою бутылку вина.
Я действительно умерла и попала в рай. Чувствуя себя ослепленной, я подхожу к столу и сажусь.
— Пахнет невероятно.
— Не начинай без меня. Мои чувства ранит такое отношение.
Я не могу понять, шутит ли он, потому что он стоит ко мне спиной и говорит ровным тоном, но решаю принять его слова за чистую монету и складываю руки на коленях. А затем получаю удовольствие от наблюдения за тем, как Назир берет бутылку из небольшой деревянной полки на столешнице и проводит ритуал по срезанию фольги и извлечению пробки. А потом возвращается с двумя бокалами, наполненными каберне.
— Я правда не могу поверить, что здесь все это есть, — удивленно говорю я, прикасаясь к хрустальной ножке бокала, который он ставит передо мной.
— Я тоже был впечатлен, когда впервые увидел все это. — Наз садится напротив, берет вилку и улыбается, демонстрируя свои ослепительно белые зубы. — Приятного аппетита.
Он набрасывается на еду и начинает жевать, а я молча смотрю на него.
— Что? — спрашивает он, заметив мой взгляд.
— Я… Я… — Я закрываю глаза и делаю вдох, внезапно переполненная эмоциями.
— Это когнитивный диссонанс.
Я открываю глаза и смотрю на него. Выражение лица Назира невозмутимо. Он снова пожимает плечами, не выказывая никаких эмоций.
— Понятия не имею, что это значит, — произношу я.
— Это то, что происходит, когда твой разум пытается удерживать два противоречащих друг другу убеждения одновременно. С одной стороны, тебе все еще немного хочется меня убить за, ну, ты сама знаешь. А с другой — ты совершенно ошеломлена тем, насколько я мужественный, замечательный и сногсшибательно сексуальный. А также моими безумными кулинарными способностями. Как паста, кстати?
— Я ее еще не пробовала. — Я наблюдаю, как Наз заглатывает очередную порцию.
— Твоему мозгу потребуется некоторое время, чтобы решить, что к чему. Это совершенно нормальный вид психологического стресса.
Он продолжает есть.
— Отсюда и это правило «никакого проникновения»? — говорю я.
— Точно. Тебе будет гораздо проще бросить меня, если у нас не будет сексуальной связи, чем если бы она была. Не то чтобы ты собиралась меня бросить, потому что я потрясающий, я просто говорю. Если после всего этого ты решишь, что хочешь уйти и никогда больше со мной не встречаться, тебе будет проще это сделать.
— Это твой завуалированный способ сказать, что ты невероятен в постели, не произнося этих слов вслух, верно?
Его улыбка ослепляет: — Ты снова меня раскусила.
Я делаю глоток вина, не сводя с Назира глаз, пока он ест.
— В твоей теории есть только одна проблема, Эйнштейн.
— Да? Какая?
— Я уже привязана к тебе.
Он замирает с вилкой на полпути ко рту и смотрит на меня.
Я улыбаюсь, набираю немного пасты на вилку и съедаю ее. Она восхитительна.
— Ты говоришь это только для того, чтобы заставить меня заняться с тобой сексом. Верно?
Я загадочно улыбаюсь ему, как Мона Лиза, и делаю еще глоток вина.
Спустя мгновение Наз качает головой и усмехается.
— Я уже вижу, что трахать мне мозги станет одним из твоих любимых хобби.
— Убери слово «мозги», и смысл окажется верным.
Я громко смеюсь, когда он чуть не роняет вилку. А затем Назир в шутку бросается на меня, издавая гортанные животные звуки.
К тому времени, как мы возвращаемся к лингвини, паста уже остыла.
ДВАДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ
НАЗ
В ту ночь я сплю лучше, чем за последние двадцать лет.
Когда я просыпаюсь, Эва все еще в моих объятиях, а сердце переполнено любовью так, что вот-вот разорвется. Я лежу в темноте, слушаю ее дыхание и возношу благодарственную молитву той силе, что управляет Вселенной.
Я позволяю своим рукам исследовать изгибы ее тела. Носом я улавливаю каждый нюанс ее запаха. Кончиком пальца провожу по ушной раковине, восхищаясь ее изящной формой, нежными, как у ребенка, волосками на затылке, маленькими идеальными бугорками позвонков, спускающихся по спине, словно каскад жемчужин.
Наконец под моими ласками она начинает пробуждаться. Потягивается, прижавшись ко мне, — все ее мышцы напрягаются и мелко дрожат. Со вздохом Эва расслабляется, поворачивает голову и улыбается.
— Ты здесь. — Ее голос хриплый после сна.
— Всегда.
— Мне показалось, что все это был сон.
Я целую ту сладкую ложбинку, где плечо переходит в шею, и притягиваю ее еще ближе. Я знал мужчин, которые считали поводом для гордости никогда не обнимать женщину, находя это проявлением слабости, и мне приходится улыбаться, осознавая их глупость.
Прижиматься к мягкому, сладкому теплу этой женщины — вот как я хочу провести остаток своей жизни.
— Который час?
— Часы показывают полдевятого.
— Ого. Мы спали целую вечность.
— Мы устали. Ты проголодалась?
— Кажется, я до сих пор не переварила лингвини, — тихо смеется она.
Я провожу ладонью по ее животу, наслаждаясь тем, как сильно он отличается от моего. Какой он округлый и упругий, словно создан для того, чтобы в нем зародилась жизнь. Первобытное желание наполнить ее тело чем-то большим, чем просто мой твердый член, пронзает меня до глубины души.
— Ты когда-нибудь думала о детях?
Не уверен, сам ли вопрос или мой хриплый тон заставил Эву замереть. Она прерывисто выдыхает и тихо произносит: — Зверь.
— Потому что я их хочу. Просто ставлю тебя в известность.
Через мгновение она произносит сдавленным голосом: — Хватит говорить то, от чего я плачу!
Я переворачиваю Эву и обнимаю, прижимая ее голову к своей груди. Затем крепко держу ее в объятиях, закинув ногу на обе ее ноги, пока она пытается отдышаться.
— Ладно. Вернемся к этой теме позже. Интересно, сейчас подходящий момент, чтобы сказать тебе, что ты храпишь?
— Я не храплю, — отвечает она мне в грудь. Ее слова звучат приглушенно, но я слышу в них улыбку, и от этого на душе становится радостно.
— Ты бы себя слышала, Тельма. Это похоже на скотный двор,
