ею на вокзале в полном одиночестве.
— Но вы сами бросили Юлю, — презрительно напоминаю я. — Оставили пятилетнего ребенка на скамейке и просто ушли! Как у вас вообще язык поворачивается оправдывать себя после такого?
— А что мне оставалось делать?! — горестно вздыхает Ольга, ничуть не пристыженная моими словами. — У меня жизнь рушилась! Тот мужик, с которым я жила, выставил меня нищей на улицу, а Зарубин со своими миллионами не дал мне ни копейки! Я знала, что если принесу ребёнка к дверям его офиса, меня даже на порог не пустят. А на вокзале… между прочим, я специально засунула в рюкзачок доченьки его личную визитку и тест ДНК, так что была уверена, что полиция сразу выйдет на него и ничего страшного с моей деткой не случится. Максим слишком горд, чтобы позволить своей плоти и крови гнить в приюте. Это именно я дала своей дочери шанс на сытую жизнь, понимаешь ты, дура?! Я пожертвовала собой ради неё!
— Пожертвовали... — у меня вырывается горький смешок. — Да вы сломали ребёнку психику, вы в курсе? Она до сих пор боится каждого шороха и засыпает, только если держит меня за руку!
— Зато она живет в пентхаусе и ест фермерские йогурты, — цинично отрезает Ольга, моментально вернув себе маску холодного безразличия. — Но давай лучше вернёмся к тебе, Анечка. Ты правда веришь, что этот миллиардер из списка богатеньких женихов всея планеты вдруг взял и влюбился в серую мышку вроде тебя? Просто так, за твои красивые наивные глазки?
Я напряженно молчу, не зная как ответить, потому что удар приходится по моим самым потаенным страхам, которые я так тщательно прятала всю эту неделю между горячими поцелуями и нежными объятиями Зарубина.
— Посмотри на себя, — воодушевленно продолжает Ольга, явно почувствовав, что выбила меня из колеи. — Ты для него всего лишь бесплатный инкубатор-нянька, да ещё и юридически привязанный. Удобная прислуга с функциями жены, которая закрыла собой его главную проблему. Максим купил тебя, как товар, Аня, просто чтобы самому с дочерью не возиться. Но подумай своей головой хорошенько! Как только Юля сможет обходиться без тебя, что произойдет?.. Правильно! Твой контракт на год закончится. Он аннулирует твой пропуск, выплатит тебе отступные и выставит за дверь с твоим старым чемоданом. Ты для него лишь временный вариант, пойми...
Выдохнувшись от этого пламенного монолога, она наконец умолкает и пристально вглядывается в моё бледное лицо.
Я ведь отлично понимаю, что эта ухоженная змея исходит ядом не из жалости и пришла сеять раздор, преследуя какую-то свою грязную цель... но впрыснутый яд всё равно мгновенно проникает под кожу. Ольга бьёт по самым слабым местам моей самооценки, а против этой заразы у меня нет иммунитета.
Перед глазами как наяву всплывает первый день на сороковом этаже. Мощный силуэт Зарубина у окна, и его жёсткий голос, который чеканил: «Я покупаю твое время и эмпатию. Я покупаю щит для своей дочери и плачу за это более чем щедро. Подписывайте, Анна».
Чистый бизнес. Ничего личного.
И пускай Ольга манипулирует из личной мести, но она лишь озвучила то, что изначально было заложено в наших с Зарубиным отношениях. Как я, обычная серая мышка, чья стихия — скрепки и туалетная бумага, могла вообще вообразить, что такой мужчина действительно разглядел во мне женщину, а не просто полезную функцию?
Настроение стремительно проваливается в какую-то чёрную дыру.
Заметив, как я опускаю голову, не желая смотреть в её торжествующее лицо, Ольга удовлетворенно кивает.
— Ну вот, вижу, мозг у тебя всё-таки есть. Мне так тебя жаль, ты не представляешь! — она бросает быстрый взгляд на часы и спохватывается: — Ой, мне уже пора бежать, опаздываю! Пока, Анечка. Подумай над моими словами и не трать время на этого ужасного человека!
Я даже не осознаю её ухода, стоя посреди улицы с ощущением какой-то пустоты внутри.
Солнце по-прежнему светит, люди и машины шумят, но я ничего этого не слышу. Смотрю на бумажный пакет с ватрушками и равнодушно думаю, что они уже остыли. Творог, наверное, стал жёстким, а корочка превратилась в резину. Ну и ладно.
Разворачиваюсь медленно, словно во сне, и бреду обратно к стеклянным дверям бизнес-центра. Каждый шаг дается с трудом. Поднимаюсь на сороковой этаж, чувствуя себя так, словно возвращаюсь на плаху, и захожу в свой светлый кабинет-детскую. Игрушки аккуратно разложены по корзинам, пластилин закрыт крышками. На моём столе сиротливо стоит кружка с надписью «Лучший день — это сегодня». Смотрю на неё и мне хочется расплакаться.
Какой, к чёрту, лучший день?
Механически достаю из сумки пакет с остывшими ватрушками и кладу его на край стола. Есть не хочется. Вообще ничего не хочется. Внутри разрастается пустыня, где хозяйничает лишь тоскливый ветер сомнений.
Дверь в смежный кабинет приоткрыта, и оттуда слышны неспешные шаги Зарубина, гулко отдающиеся на паркете. Вот он прекращает ходить, слышен шорох отодвигаемого кресла. Видимо, вернулся с совещания.
Через минуту дверь распахивается шире, и Максим появляется на пороге.
Он уже без пиджака и галстука, а рукава белоснежной рубашки небрежно закатаны до локтей, открывая сильные руки, покрытые тёмными волосками. На лице светится лёгкая довольная усмешка, а в серых глазах горит знакомый жаркий огонёк.
— Ну наконец-то, Аня, — мурлычет он бархатным голосом, заставив меня внутренне сжаться. — Рита сказала, что ты выходила на улицу. Юля ещё гуляет?
— Да, — я стараюсь говорить обычным тоном, уткнувшись взглядом в какую-то накладную на столе. — Мама сказала, что они побудут на воздухе подольше.
— Отлично, — Максим делает два широких шага, сокращая дистанцию, и наклоняется к моим губам, явно намереваясь вовлечь меня в глубокий хозяйский поцелуй. — Значит, у нас есть как минимум час. Помнишь, на чем мы остановились перед моим уходом?
Ещё утром я бы сама рванулась ему навстречу, зарываясь пальцами в его волосы и напрочь забыв о приличиях... но сейчас в моей голове до сих пор звучат слова Ольги про удобную прислугу с функциями жены, и я инстинктивно дёргаю головой в сторону, вжимаясь спиной в спинку кресла.
Его поцелуй приходится мне куда-то в район уха.
Чувствую, как тело Зарубина мгновенно напрягается в повисшей между нами тишине. Проходит секунда, другая... Он медленно отстраняется и смотрит на меня сверху вниз сузившимися серыми глазами.
— Что это значит, Аня? — спрашивает он опасно похолодевшим голосом, от которого по моей спине разбегается колючий град мурашек.
Я судорожно сглатываю и пытаюсь отодвинуть своё кресло назад, но его руки на подлокотниках не дают мне сдвинуться ни на миллиметр.
— Ничего, Максим Эдуардович. Просто…
