в дешёвую гостиницу на окраине, ждёт, пока у Анны Николаевны окончательно доварится этот бульон в голове. Думает, подкараулит её ещё раз через денёк-другой и закроет сделку.
— Доставить её в твой закрытый вип-офис на цоколе. Мягко, без шума, но быстро.
— Понял.
— И набери Олегу. Пусть его банк поднимет все её кредитные истории. Каждую копейку, которую она должна. И Игорю в холдинг — пусть проверят налоговые махинации фирм её бывшего любовника, где она числилась учредителем. Устроим юридический ад для этой суки.
— Будет сделано, Максим Эдуардович.
Волков исчезает, а я поднимаюсь и подхожу к окну. Весь город внизу как на ладони со своими серыми коробками и ползающими машинами-муравьями. Ольга думала, что я размяк и девчонка из Чертаново сделала меня слабым? Она сильно ошибается. Если ради покоя Ани и Юли мне нужно будет переехать эту суку асфальтовым катком, то я сделаю это не поморщившись.
* * *
Я захожу в лифт и спускаюсь на цокольный этаж в закрытую зону службы безопасности, где есть только глухие стены. Волков встречает меня у дверей небольшого кабинета для допросов.
— Все готово, Максим Эдуардович. Олег нашёл три просроченных миллионных кредита в залоге, Игорь раскопал уклонение от налогов в особо крупных по её старой конторе. Плюс наши юристы подготовили иск об оставлении несовершеннолетнего в опасности. Это чистая уголовка, до пяти лет общего режима. Папка у неё на столе. Она там уже вся потная с перепугу.
— Отлично. Ждите за дверью.
Я толкаю тяжёлую дверь и захожу внутрь.
Ольга сидит на стуле, похожая на панду из-за размазавшейся туши. Увидев меня, дёргается и пытается вскочить.
— Максим, ну наконец-то! Эти амбалы устроили какой-то беспредел, меня чуть ли не силой сюда привезли! Я буду жаловаться и привлеку прессу! Ты не имеешь права…
— Заткнись, Оля, — тихо говорю я, и она мгновенно захлопывает рот. — Прессу она привлечет. Какую? "Вечерний Вестник"? Или сразу криминальную хронику?
Сажусь напротив неё, небрежно закинув ногу на ногу, и в упор смотрю в её дрожащие зрачки.
— Ты не посмеешь меня запереть, — она сжимает пальцы в кулаки и гневно напоминает: — Я мать твоего ребенка! Я имею права! Твоя эта новая мышка уже всё знает, я ей открыла глаза на то, какая она для тебя просто удобная прислуга…
— Ты дура, Оля, — я с усмешкой качаю головой. — И всегда ею была. Пять лет назад приползла ко мне в постель ради шмоток, потом выбросила дочь на вокзале, а сегодня решила, что можешь диктовать мне условия? Открой папку, которая лежит перед тобой.
Она настороженно смотрит на синий картон, потом дрожащими пальцами приоткрывает первую страницу. Её глаза бегают по строчкам, и с каждым прочитанным абзацем лицо стремительно бледнеет.
— Что это?.. Какие налоги? Какие долги? Это долги Вадима, я там просто подписывала документы!
— Документы подписаны твоей рукой, — небрежно сообщаю я. — И счета в банке оформлены на твоё имя. Там просрочка по залогам около тридцати миллионов. Плюс Волков уже передал материалы по налогам в УБЭП. Но самое интересное на третьем листе. Уголовное дело по статье «Оставление ребенка в опасности». Пятилетняя девочка на вокзале одна без присмотра... Как думаешь, сколько тебе дадут с учётом моих связей в суде?
— Я не...
— Максималку, Оля. Пять лет общего режима. Ты выйдешь оттуда старухой без единого зуба и в обносках.
Уставившись на меня широко раскрытыми от страха глазами, она вдруг ломается.
— Максим, пожалуйста… я не хотела ничего плохого… Мне просто нужны были деньги, чтобы начать сначала… Вадим меня обобрал!
— Твой выбор, Оля, — я достаю из внутреннего кармана пиджака тяжёлую золотую ручку и швыряю её прямо на бумаги. — У тебя есть ровно две минуты. Либо ты подписываешь нотариальный пожизненный отказ от любых прав на Юлю и соглашение о неразглашении под страхом немедленного ареста. Либо сегодня тебя принимают следователи. Выбирай.
Она смотрит на ручку, потом на меня. По щекам ползут слёзы поражения, размазывая остатки холеного глянца.
— Подпишу! Я все подпишу, Максим, только не сажай меня, пожалуйста…
Она хватает ручку дрожащими пальцами и начинает судорожно ставить свои закорючки на каждом листе, где Волков заранее наклеил стикеры. Подписывает свою капитуляцию.
Я молча забираю бумаги, проверяю каждую подпись и прячу их обратно в папку.
— Волков, — зову в дверной проём, и безопасник живо заглядывает внутрь. — Выдай ей сто тысяч рублей на карманные расходы. Купите ей билет в один конец в её родную Сысоевку... или откуда она там приехала? Поезд сегодня вечером. Если завтра утром её геолокация покажет Москву или область, оформляйте арест по всем трём статьям.
— Вас понял, Максим Эдуардович, — Волков жёстко берёт Ольгу под руку, но та даже не сопротивляется. Обмякла, как тряпичная кукла, и тихо скулит, размазывая тушь по лицу. Её грязная игра подрезана на самом взлете.
Я поднимаюсь обратно на сороковой этаж, но внутренний пожар во мне ни хрена не утих. Наоборот, он разгорается с новой испепеляющей силой. Санитарный день завершён, крыса обезврежена, а последствия её визита до сих пор крутятся у Ани в голове.
Но хрена с два я позволю им встать между нами.
Глава 39. Взрыв мышки
Я сижу в кабинете на полу, прижимая к себе Юлю, и не могу перестать гладить её по кудряшкам. Мне кажется, стоит выпустить её из рук, как она испарится, будто и не было этой девочки в моей жизни.
Глотаю слёзы, пытаясь унять бешено стучащее сердце. В голове крутятся слова Ольги. Мне так тяжело, так больно, что, кажется, я лечу на всех парах в ад. Я так легко поверила в иллюзию счастливой жизни, совершенно забыв о том, что меня с Зарубиным связывает не романтика, а контракт.
«Когда Юля вырастет, он выкинет тебя».
Я смотрю на эту маленькую девочку, которая доверчиво прижимается ко мне, и не могу дышать. Она не знает, что я — всего лишь временная мама. Что через год меня, возможно, здесь не будет.
«Ты просто инкубатор-нянька. Удобная прислуга с функциями жены».
Я смотрю на игрушки, аккуратно разложенные по корзинам. На столик, где Юля утром рисовала нам с Максимом солнце. Всё это — неправда. Красивая, тёплая картинка, но всего лишь картинка, как в элитном журнале на рекламном развороте.
Разве нет? Конечно, это так.
Зарубин ведь столько раз говорил мне «хочу тебя» и никогда не говорил «люблю». Да и умеет ли этот человек вообще любить?
Я снова смотрю на Юлю. Она выбралась из моих цепких
