объятий и с интересом начала строить на полу домик из лего. Деловито подтянула к себе коробку и складывает детальки, не обращая на меня никакого внимания.
Зарубин любит дочь. Я же вижу, как он к ней относится, как обнимает, целует. Для него она его маленькая принцесса, которую он окружил заботой. Меня он тоже защищает. Папа, мама… Я уже и забыла, что такое проблемы, потому что они решаются по щелчку его пальцев.
Но разве это любовь? Или же это просто желание заботиться о своей собственности, чтобы всё функционировало как идеальные швейцарские часы? Он ведь ненавидит хаос, он ведь робот в костюме, робот, у которого есть сердце? Или нет…
Господи. Как же я запуталась!
Я сжимаю пальцы в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль помогает немного прийти в себя, но ненадолго. Я не могу сдержать поток этого безумной мыслемешалки в голове. По щекам начинают течь слёзы, и я вытираю их тыльной стороной ладони.
— Мам, почему ты плачешь? — поднимает на меня глаза Юля.
— Я… просто устала, милая, — выдыхаю я и пытаюсь улыбнуться.
— Надо сказать папе, чтобы он тебя освободил от работы, — серьёзно произносит девочка, и я со смешком поднимаюсь с коленей.
Подхожу к ней и ещё разок провожу рукой по кудряшкам. Целую в макушку, и слышу, как на столе вибрирует телефон. Смотрю на экран. Мама.
Понимаю, что не могу сейчас говорить. Не могу притворяться, что всё хорошо. Не могу снова быть той беззаботной Аней, которой была пару часов назад до разговора с Ольгой. Поэтому я просто сбрасываю и думаю, что перезвоню чуть позже.
Встаю, подхожу к окну. Смотрю на серый, холодный город внизу. Чувствую себя в золотой клетке, в которой добровольно заперлась. Причём, поверила в то, что здесь я счастлива. Что мне достаточно его «хочу», достаточно внимания и физических ласк моего мужа, но как оказалось, без самого главного ингредиента всё летит в пропасть.
Мне нужно переключиться. Иначе я сама себя съем до вечера. Нужно проветриться, обдумать, как быть дальше. Нужно сделать что-то привычное, чтобы успокоиться.
Я вспоминаю про задание Риты. Она просила разобрать бумаги в копировальной комнате. Вечно секретарши там забывают важное, перекладывают не на те полки, оставляют тонну макулатуры, которую нужно систематизировать. Простая работа и донельзя знакомая. Там, где я ничего не значу, кроме как исполнитель. То, что нужно.
— Юленька, я отойду на полчасика. Буду через две комнаты отсюда. Если что — иди к папе или к Сергею, он на привычном месте.
— Угу, — бормочет Юля, полностью сосредоточенная на лего.
Я иду к выходу из кабинета и почти сразу же упираюсь в Максима. Клюю носом его в пиджак и испуганно отскакиваю назад. Поднимаю на него глаза и вижу его тяжёлый, изучающий взгляд. Как у хищника, который заметил, что добыча ведёт себя странно.
— Анна.
Я вздрагиваю. Он говорит холодно, отстранённо, прямо как в начале нашего знакомства, и у меня от такого обращения по коже ледяные мурашки скачут. Это вовсе не тот тон и взгляд, каким он смотрел на меня в кабинете сегодня днём.
Тогда он горел. Тогда он улыбался мне. Тогда он меня сожрать хотел на месте. А теперь я просто «Анна». Так, будто он специально подтвердить желает дистанцию, указать на моё место в нашем договоре.
— Максим Эдуардович, — выдыхаю я. — Мне нужно… мне нужно проверить бумаги. Рита просила... Пропустите, пожалуйста.
— Анна, — повторяет он снова.
— Пожалуйста, — с дрожью в голосе выдыхаю. — Мне нужно…
— Сейчас тебе нужно проверить только одно, — он делает шаг ко мне, сокращая дистанцию. — Что происходит в твоей семейной жизни.
Я пытаюсь обойти его, но Зарубин резко перехватывает меня за локоть и одним рывком затаскивает в свой кабинет. Дверь с глухим стуком захлопывается за нами. Зарубин поворачивается и ловко защёлкивает замок.
Секунду смотрю на закрытую дверь, потом на него. Он же поворачивается ко мне с совершенно невозмутимым видом.
— Максим! — изумлённо тяну я и отступаю на шаг от него. — Юля там одна!
— Твоя мама уже поднимается в лифте, — говорит он спокойно и наступает на меня. — Я попросил её забрать Юлю ещё на пару часов. Они пойдут поужинать в детское кафе. Так что у нас есть время.
Я замираю. И до меня доходит. Он опять вспомнил о том, что днём не успел довести до конца. Приспичило ему, блин, воспользоваться женой для той функции, которая отвечает за физическое удовлетворение.
Чувствую вдруг, как по телу прокатывается непривычная мне волна гнева. Будто каждую клеточку заполняет непримиримое, жёсткое желание дать отпор этому потребительскому поведению Зарубина.
Может я сейчас и наговорю лишнего, может стоит прикусить язык, может… Но я понимаю, что трещина в плотине разрывает мой эмоциональный коктейль пополам. Я просто больше не могу молчать.
— Знаешь, что, Зарубин? — холодно говорю, останавливаясь по центру его кабинета и складывая руки на груди. — Меня это не устраивает!
— Что?
Он замирает. Выглядит озадаченным.
— В моём контракте не было пункта о том, что я должна удовлетворять тебя по первому же требованию, Максим Эдуардович. Ни одного слова о том, что функции жены включают ещё и постельные привилегии! — на одном дыхании припечатываю я.
— Аня, прекрати.
— Что прекратить? — я делаю шаг вперёд. — Прекратить называть вещи своими именами? Мы оба знаем, что это такое. Ты купил меня. Заплатил за отца, за мать, за то, чтобы я была удобной нянькой для Юли. И это… это было честно. Я согласилась и подписала бумаги. Но не надо делать вид, что это что-то другое.
Он смотрит на меня, и его лицо становится непроницаемым.
— Ты сам говорил! — повышаю я голос и делаю ещё один шаг к нему, сверкая гневно глазами. — В первый день мне так и сказал: «Я покупаю твоё время и эмпатию. Я покупаю щит для своей дочери». Это твои слова! Не отрицай!
— Аня…
— Я для тебя — просто функция, да?! — зло шиплю я. Не могу уже остановиться. Слова вылетают, как пулемётная очередь. Я тычу ему в грудь указательным пальцем, будто так могу пробить броню и добраться до его ледяного сердца. — Удобная прислуга с функциями жены. Я сижу с твоей дочерью, сплю в твоей постели, играю роль счастливой супруги. А через год, когда Юля привыкнет к тебе, ты вышвырнешь меня, как и всех, кто тебе надоедает!
Я говорю повышенным тоном, так, как никогда в жизни, чувствую, как голос срывается, как слёзы невольно уже катятся по моим щекам. Выгляжу, наверное, жалкой, глупой серой
