Громко стонать и насаживаться на его пальцы.
Цепляюсь за его плечи, затылок. Кожа под ладонями обжигает даже через ткань.
Мы же полночи занимались сексом, откуда оно снова взялось, это желание? Такое неуемное, такое горячее и сладкое...
Мир кружится перед глазами вихрем цветных точек. Волны наслаждения накрывают практически сразу.
Феликс наклоняется надо мной, его глаза совершенно темные от возбуждения.
— Ты такая охуенная, когда кончаешь, Берта, такая охуенная...
И я снова делаю вид, что не понимаю. Глажу по лицу ладонью, он пока еще гладко выбрит. Это к вечеру уже пробьется щетина, и кожу будет приятно покалывать.
О нее так приятно тереться всем телом, правда, я помню это еще с той ночи. В этот раз он просто не дал мне такой возможности. Не отпускал...
Феликс достает из меня пальцы, тянется за салфеткой. Сам меня вытирает, возвращает на место белье. И я не могу не видеть, как у него топорщат брюки в месте ширинки.
Он перехватывает мой взгляд и кивает.
— Правильно, Берта, теперь моя очередь. Давай, ты уже ночью так делала. Я почти на грани, так что ты справишься быстро.
Расстегивает ремень и толкается мне в руку.
Глава 27
Милана
— Подожди, — останавливаю Феликса, — не иди так, а то по тебе сразу видно...
Что видно, не договариваю, но он понимает без слов.
Каждому, кто сейчас встретит своего синьора, станет ясно, что у дона Феликса был секс. Может, и не такой, как ему хотелось, но в любом случае дон выглядит довольным.
И удовлетворенным.
В его движениях исчезла резкость, порывистость. В голосе — сталь. Не этого ли добивался синьор Спинелли, когда подписывал со мной договор?
Возможно. В последнее время Феликс был похож на оголенный провод, чуть тронь — коротит и искрит...
Феликс ничего не говорит в ответ, но останавливается и терпеливо ждет, пока я застегиваю ему рубашку, поправляю галстук. Потом он уже сам одергивает манжеты рубашки и набрасывает пиджак.
Смотрит на меня. Чуть уловимо улыбается. И в свою очередь поправляет мне на голове заколку с белыми рюшами, пока я приглаживаю волосы.
— Выходим? — спрашивает.
— А кофе? — оглядываюсь.
Он одним глотком выпивает остывший кофе и подает мне поднос все с той же неуловимой улыбкой.
— Я первая выйду, а ты уже потом за мной, — говорю, выглядывая в коридор. Там под стенкой торчит Донато, но от него никто уже не прячется.
При виде Феликса парень вытягивается в струнку, я стараюсь на него не смотреть. Иду с подносом в сторону кухни, как тут меня окликает синьор Фортунато.
— Роберта, ты уже справилась в прачечной? Тогда иди в гостиную, надо помочь Франческе снять шторы.
Я не закончила в прачечной, но говорить об этом Фортунато точно не стану. Потом пойду и досортирую белье.
Мне приятно лишний раз прикасаться к одежде Феликса. Я даже начала фантазировать, что я не горничная, а просто как обычная жена перебираю одежду мужа, сортирую ее перед тем, как отправить в стирку.
Я это делаю, amore mio, не потому, что ты синьор, а потому что ты мой муж любимый...
Потому и уснула, замечталась.
Мне и сейчас казалось, что он не как синьор меня к себе в кабинет позвал. Что это мой муж заехал в обед по делам — например, за документами. И мы просто с ним закрылись в кабинете.
Я знаю, это опасные фантазии. Они до добра не доведут. Я не должна думать о Феликсе как о муже, по крайней мере, пока с ним не поговорю.
Но ничего не могу с собой поделать. Они такие сладкие, эти мысли...
— Хорошо, синьор Фортунато, я пойду в гостиную, — соглашаюсь покорно.
— Синьор Фортунато, — слышится за спиной окрик Феликса, — задержитесь на минутку. И ты, Берта, тоже.
— Да, синьор, — с готовностью отзывается Фортунато. Мне тоже приходится вернуться.
— Маурицио, когда синьор Спинелли подписывал договор с синьориной Робертой, подразумевалось, что это будет моя персональная горничная, — Феликс говорит спокойно и даже где-то благодушно, заложив за спину руки.
Но Фортунато все равно бледнеет. Наверное догадывается, что означает этот опасный блеск в глазах. Не стоит злить синьора.
— Да, дон Феликс, я помню, — говорит он чуть запинаясь.
— Прекрасно. Роберта, ты закончила с уборкой в моем кабинете? — поворачивается Феликс в мою сторону.
— Да, синьор, — опускаю ресницы. И даже умудряюсь не покраснеть.
— Почему тогда вы отправляете синьорину то в прачечную, то в гостиную, Маурицио? — Феликс возвращает управляющему сверлящий взгляд, и тот с шумом втягивает воздух.
— Синьор, Леона из прачечной заболела, мне не было кем ее заменить, я попросил Роберту...
— Маурицио, — обрывает его Феликс, наклоняясь вперед, — это моя личная горничная. Она не должна сортировать белье и снимать шторы.
Повисает тишина, а у меня в ушах все еще звенит четко выделенное «моя».
Зачем он так сказал? Ну зачем...
— Если у нас недостаток в штате, значит надо пересмотреть эффективность нагрузки и добрать, если есть такая необходимость. Но синьорина Роберта в первую очередь должна заниматься моим кабинетом, спальней и гардеробной.
А вот тут я вспыхиваю и загораюсь. Не знаю, видит ли Фортунато, но мои щеки горят как при пожаре.
Вот спальню обязательно было упоминать?
Хотя он все верно сказал, всю правду...
— Я понял, синьор, — отвечает Фортунато. Он хочет что-то добавить, но Феликс его перебивает.
— И еще. Сегодня синьорина Роберта берет выходной. Она себя неважно чувствует, поэтому сейчас она пойдет в свою комнату, ляжет спать, и никто не должен ее тревожить до вечера. Слышала, Роберта? Я скажу Донато, чтобы он проследил.
— Мама, мама, — раздается звонкий голос Раэля, и в мои ноги врезается мой ребенок.
Подхватываю его на руки, целую в щечку, пахнущую травой. И мысленно молюсь, что его не было рядом, когда вернулся Феликс.
Он говорил правду. Что я буду потом говорить сыну?
— Синьол! — Рафаэль машет Феликсу, пока я его зацеловываю.
— Мой золотой! Где ты был?
— Мы с Антонио поливали лозы! — малыш обнимает меня за шею, я виновато смотрю на Феликса и качаю головой.
— Спасибо, синьор, но я лучше пойду помогу Франческе. Мы днем поспим с Рафаэлем, да малыш? Когда я уложу его после обеда.
Он должен понять, мне некуда деть Рафаэля. Я не могу улечься спать и бросить ребенка. Нам и так очень повезло, что малыш увязался за Антонио в оранжерею.
Улыбаюсь Раэльке, он бодает меня лобиком. Испытываю острый прилив любви к ним обоим — и к сыну, и к его отцу. Меня затапливает
