тебе принести?
Мой смех такой же дрожащий, как и руки.
— Хрустальный шар?
С сочувствием она сжимает мою руку.
— У тебя выдались тяжелые дни. И прежде чем ты что-то скажешь: да, я королева преуменьшений.
Я пытаюсь улыбнуться, но губы как-то странно кривятся. Кажется, у меня снова начинается гипервентиляция.
Димитрий меня отпускает.
Неужели это правда?
— Как бы там ни было, звучал он искренне, — говорит Табби. — Но я не изучила его так, как ты.
В ее паузе чувствуется ожидание, будто она знает, что мне нужно выговориться, и это действительно так.
— Я уверена, что его эго не позволило бы ему дать кому-то другому почувствовать свое превосходство. Я прекрасно знаю, как работает патологическая натура Димитрия. Он не Макиавелли. Он Халк, крушащий все, что вызывает его гнев.
— Так почему же ты не веришь? — тихо спрашивает Табби.
Наши взгляды встречаются. В наших глазах отражается одно и то же: недоверие и мрак, незаживающие раны, оставленные дикими людьми.
У меня наворачиваются слезы. Срывающимся голосом я отвечаю: — Потому что он научил меня, что хорошие парни никогда не побеждают.
Она раскрывает объятия и обнимает меня так нежно, как никто и никогда не делал.
— Иногда все-таки побеждают, — шепчет она. — Ровно с той частотой, чтобы дать нам надежду.
Мы так и стоим, молча поддерживая друг друга, пока не входит Наз. Когда мы отстраняемся, то обе поспешно вытираем глаза.
— О. — Он резко останавливается, встревоженный нашим видом. — Э-э…
— Все в порядке, Назир, ты ни в чем не виноват. — Табби ласково целует его в щеку, затем выходит, покачивая хвостиками.
Когда его прекрасные темные глаза встречаются с моими, в них читается тревога.
— Что случилось? Расскажи мне.
Я судорожно выдыхаю.
— С одной стороны, я жду, что Димитрий ворвется в дверь с оружием наперевес. С другой стороны, я думаю… может быть, этот кошмар закончился.
Он обнимает меня и целует в лоб.
— Бедный твой мозг. Этот когнитивный диссонанс — та еще штука, да?
Я прижимаюсь щекой к его груди и успокаиваюсь под мерный стук его сердца.
— Да, — шепчу я. — Это как когда ты надеваешь шорты-карго и думаешь, что отлично выглядишь, пока мельком не увидишь себя в зеркале, и твоему мозгу приходится иметь дело с ужасающей реальностью.
Он тихо посмеивается.
— Хорошо. Чувство юмора тебе точно поможет.
— Поможет справиться с этой ситуацией, или с неизбежной травмой, которую я получу от твоего будущего выбора гардероба?
— И с тем, и с другим. Кажется, я знаю еще кое-что, от чего тебе станет лучше.
Заинтригованная, я поднимаю на него взгляд.
Наз улыбается так, словно ему все нипочем.
— Тебе нужно поесть, Тельма. Мы же не хотим, чтобы твоя огромная задница уменьшилась, верно?
Он подхватывает меня на руки и несет на кухню, а я, задыхаясь от смеха, разрываюсь между слезами и радостью, гадая, сбудется ли на этот раз чудо, о котором я так долго молилась.
Возможно, Бог наконец-то сжалился надо мной.
Проходит три дня. Мы с Назом существуем в каком-то странном пузыре, отрезанные от внешнего мира, словно комары в янтаре. В нашей неприступной крепости, расположенной на этаж ниже, мы едим, спим, принимаем душ и разговариваем… разговариваем часами напролет. Он прожил удивительную жизнь, и мне нравится слушать его истории.
Я тоже рассказываю ему кое-что из своего прошлого, до того, как меня приняли в Мариинский театр. До того, как я стала принцессой номер шесть в постановке «Жар-птица» и привлекла внимание бездушного голубоглазого демона, который навсегда изменил мою жизнь.
Я знаю, что это глупое суеверие, но с тех пор я ненавижу цифру шесть.
Назир включает музыку и просит меня станцевать для него. Я отвечаю, что не могу. Когда он спрашивает почему, я признаюсь, что это было любимым занятием Димитрия: смотреть, как я танцую, и пытаюсь сдержать слезы, пока мое измученное тело кричит от боли во время бесконечных гран-жете и субресо, во время ужасного релеве в пятой позиции, когда мне приходилось стоять на пуантах и держать руки над головой неподвижно целых десять минут.
Мои кровоточащие пальцы на ногах были ничто по сравнению с тем наказанием, которое меня ждало, если бы я оступилась.
Когда я рассказываю Назу об этом, он выключает музыку и долго ничего не говорит.
Однажды, посреди ночи, зная, что я тоже не сплю, он шепчет: — Как ты выжила?
Я не отвечаю. Как объяснить, что, когда вы понимаете, что выхода нет, удивительно легко сдаться на милость ужаса? Выживание — это просто искусство достойно переносить страдания, когда мы сталкиваемся с неподвластными нам силами.
Я потеряла страх смерти, потому что ожидала ее каждую минуту каждого дня.
Завтрашний день существует только в наших головах.
На четвертый день мы снова собираемся в кабинете Коннора. У меня такое чувство, будто мы с Назом выжили после ядерного взрыва и вышли из убежища, чтобы оплакать руины мира.
— Вы двое выглядите отдохнувшими, — язвительно замечает Коннор.
— Так и есть, спасибо, — отвечает Наз.
— Как плечо, брат?
— Болит только при вдохе.
Мужчины обмениваются улыбками.
Коннор указывает нам на кресла, мы садимся и смотрим друг на друга.
— У нас по-прежнему ничего, — наконец произносит Коннор. — Почта Димитрия — это в основном переписка с банком. Он один раз выходил из дома, чтобы посетить врача. Единственными, кто приходил к нему, были электрик и флорист.
Боже, эти цветы. Он заказывал их свежими каждую неделю. Весь дом пропах лилиями сорта «Касабланка». Приторно-сладкий запах, как в похоронном бюро.
Когда я морщусь от этого воспоминания, Наз тянется ко мне и сжимает мою руку.
— Это отличные новости.
— Я тоже так подумал.
Они обмениваются взглядами, которые, кажется, передают некий невысказанный смысл.
— Что? — спрашиваю я.
Коннор откидывается на спинку кресла и сплетает пальцы на животе.
— Тебе там внизу не слишком тоскливо?
— Раз уж ты заговорил об этом, да. Там нет окон. Это немного похоже на клетку.
— Нужна смена обстановки?
— Какая, например? — Я смотрю на Наза, который, кажется, уже знает, к чему клонит Коннор. В уголках его губ блуждает слабая улыбка.
— Например, наше собственное жилье, — отвечает он.
По моему телу пробегает дрожь, словно от удара током, и я чувствую ее до самых кончиков пальцев.
— Там безопасно, — мягко успокаивает он меня, его глаза сияют. — Это конспиративная квартира недалеко отсюда, но уединенная.
Уединенная.
Мы будем одни. Только мы вдвоем, в нашем собственном месте, без армии вооруженных
