от адреналина пальцев. Маргоша инстинктивно дёргается, пытаясь её поймать, и с перепугу слишком сильно стискивает картонный стакан.
Хлипкая крышка с глухим чпоканьем слетает.
Тёмно-коричневая жижа выплескивается прямо на её светлую, безупречно выглаженную брендовую юбку и брызгами разлетается по глянцевой плитке пола. Папка с грохотом шлепается прямо в эту горячую лужу.
— Ой... черт! — сдавленно ахает она.
От ужаса перед собственным косяком на глазах у «новой хозяйки офиса» у неё буквально подкашиваются ноги. Маргоша неловко оседает на корточки, судорожно пытаясь оттереть намокающие документы голыми руками, размазывая кофейные пятна и окончательно губя свой идеальный маникюр. А затем замирает и медленно, снизу вверх, поднимает на меня глаза.
В них плещется затаенно-животный страх.
Я смотрю на неё и вдруг кристально ясно понимаю, что именно сейчас творится в её голове. Она судит исключительно по себе. Маргоша точно знает: окажись она на моем месте — в статусе неприкасаемой женщины генерального директора, которую привезли под конвоем, — она бы ни за что не упустила такого сладкого шанса. Растоптала бы меня прямо здесь. Подняла бы на смех перед всем замершим этажом, ткнула носом в эту кофейную лужу и процедила бы что-то ядовитое про кривые руки. А потом, возможно, и подняла бы вопрос об увольнении под очередным предлогом.
Так что именно этого сокрушительного удара она сейчас и ждёт, сжавшись, как побитая собака.
Но внутри меня нет ни капли злорадства или желания мстить за все те месяцы, что она целенаправленно поливала меня грязью и унижала в своих офисных чатиках. Честно говоря, мне вообще на нее плевать. Разве что немного смешно и чуточку жаль эту насквозь фальшивую, зацикленную на статусах женщину, которая сама себя загнала в угол собственным ядом.
Я смотрю на нее сверху вниз, потом оглядываю застывших вокруг коллег.
В их глазах я за одну минуту превратилась из матери-одиночки с первого этажа в без пяти минут жену генерального директора, эдакую серую кардинальшу. Они ждут, что я включу стерву, начну задирать нос и упиваться властью.
Но я — это просто я. И мне их страх не нужен.
Вздохнув, встаю из-за кресла, беру со стола пачку бумажных салфеток и протягиваю Маргоше.
— Держи, — говорю отстраненно-будничным тоном, без капли насмешки. — Застирай юбку холодной водой, пока пятно не въелось. Кофе был без сахара, должно легко отойти. А испорченные бланки просто выбрось, я перепечатаю новые. Ничего страшного не случилось.
Маргоша хлопает ресницами, не веря своим ушам. Она механически берет салфетки, медленно поднимается и сдавленно, почти всхлипывая, шепчет:
— С-спасибо, Лиза... Я сейчас... я всё уберу...
Она суетливо сгребает мокрые бумажки и буквально сбегает в сторону туалетов, сгорая от стыда за свою нелепость и от шока из-за моего спокойствия.
Следом за ней тут же начинает суетиться Света из отдела снабжения, пытаясь вытянуть из-под моих рук стопку заявок:
— Лизавета Михайловна, дайте я сама эти накладные разнесу! Зачем вам утруждаться, сидите, отдыхайте, я мигом всё по кабинетам раскидаю!
Я мягко, но твердо отстраняю её руку. Делаю спокойный вдох, выпрямляю спину и с той же легкой самоиронией обвожу притихшую толпу взглядом.
— Девочки, спасибо большое за заботу, но с бумагами я вполне справлюсь сама, — говорю им уверенным голосом. — От того, что меня сегодня подвез Андрей Борисович, новые пропуска сами себя, к сожалению, не оформят. И контракты сами в базу не запрыгнут. Так что давайте просто вернемся к работе, пока нас всех тут не лишили премии за создание пробки у ресепшена.
Толпа замирает в секундном молчании, а затем коллективный шок быстро и необратимо сменяется чем-то гораздо более искренним. Люди тихо переговариваются, расходясь по своим рабочим местам, и бросают на меня уже совсем другие взгляды — как на человека, который не зазвездился.
Уважительные.
Юлька, наблюдавшая за этой сценой, тихо присвистывает и показывает мне большой палец из-под стойки.
— Ну ты даешь, подруга, — говорит она, пряча смешок. — Бедные наши сплетницы. Ты же только что весь контент для токс-чатика зарубила на корню! Придётся им теперь писать страшную правду: Лиза оказалась нормальным человеком. Какой позор.
Глава 36. Кровный враг
Ровно в час дня, когда офисный гул затих и большинство сотрудников рассосалось по кафешкам и столовым, передо мной вырастает монументальная фигура одного из безопасников в темном костюме, которые с самого утра не спускают с меня глаз.
— Елизавета Михайловна, — произносит он уважительно-безликим тоном. — Андрей Борисович ждет вас. Пойдемте, я провожу.
Обещал прислать за мной — и прислал. Я киваю, сохраняя на лице маску вежливого спокойствия, хотя внутри все сжимается от предвкушения и тревоги. Беру телефон, поправляю юбку и иду за охранником к VIP-лифту. Мы поднимаемся в полной тишине.
Когда тяжелые двери кабинета в пентхаусе бесшумно закрываются за моей спиной, отсекая остальной мир, я выдыхаю. Здесь, в черно-белом шахматном царстве Батянина, всё иначе. Воздух пахнет очень знакомо — хорошим кофе и чем-то неуловимо-пряным, — возвращая меня в конец прошлого года, когда я работала временной секретаршей генерального.
Батянин ждет меня в зоне отдыха, где на низком стеклянном столике уже расставлены блюда с заказным обедом из ресторана. Он снял пиджак, оставшись в темной рубашке, которая только подчеркивает разворот его широких плеч, и выглядит чуть более расслабленным, чем утром, но в его черных глазах всё еще плещется тяжелая сосредоточенность.
— Садись, Лиза, — его бархатный бас обволакивает меня, заставляя колени слегка дрогнуть, пока он сам отодвигает для меня кресло. — Тебе нужно поесть.
— Не уверена, что смогу проглотить хоть кусочек, — честно признаюсь я, присаживаясь на край мягкого кожаного сиденья. — После того, что было утром... и твоего обещания раскрыть все недомолвки... у меня внутри всё узлом завязано.
Батянин садится напротив, и его большая теплая ладонь ложится поверх моих ледяных пальцев, сцепленных на коленях.
— Ешь, — мягко, но с той самой непререкаемой властностью стратега говорит он. — На пустой желудок такие вещи слушать нельзя. Я не хочу, чтобы ты упала в обморок от переизбытка информации. А информации будет много.
Я послушно цепляю вилкой кусок запеченного мяса с овощами и отправляю в рот.
Жую чисто механически, пытаясь проглотить и одновременно изучить выражение лица неподвижного Батянина. Он даже не притрагивается к своей порции, и его тяжелый немигающий взгляд прикован к моим губам и рукам.
Наконец отодвигаю тарелку.
— Всё. Больше не могу. Говори.
— Ещё три ложки, Лиза, — ровно отрезает он, не меняя позы. — Пока тарелка не опустеет наполовину, я не скажу ни слова. А нам нужно обсудить вещи, от которых у
