Но когда родился Санти, Оуэн изменился. Он стал тише и всегда казался уставшим. Сначала я думал, что это из-за переутомления — гастроли, запись альбома, бессонные ночи с ребёнком. Но потом он говорил такие вещи, как: «Иногда мне кажется, что вся эта семейная жизнь — не для меня». Он смеялся, пытался отмахнуться от этого, но эти слова застряли у меня в голове. Через неделю он рассказал мне, как он возмущён собой за то, что вообще так подумал, ведь он любил Инес и Санти. Большую часть времени он был рядом с ними обоими. Он был хорошим отцом, играл со своим маленьким сыном и читал сказки перед сном. Но бывали мрачные дни. Я находил его одного, в углу студии, с пустым взглядом. Он сказал, что думал, будто сломался. Что иногда, когда Санти обнимал его, он ничего не чувствовал.
Райли гладит мои пальцы, и тепло её руки успокаивает меня, даёт мне силы продолжать.
— Когда он так говорил о своём сыне, о своей семье, я думал, что он просто устал. Наша жизнь была цирком круглосуточно. Такое давление тяжело переносить. Он замыкался в себе. Он был отстранённым. Я пытался поговорить с ним. Когда я предложил ему обратиться к психологу, он не разговаривал со мной две недели. В конце концов я перестал на него давить. Я был рядом, когда он нуждался во мне, или так мне казалось. Я не говорил об этом с Инес, потому что боялся, что ей будет больно, если она узнает, что говорил Оуэн. Я боялся, что это разрушит их семью.
— Ты поступил так, как считал нужным, — шепчет Райли, переплетая свои пальцы с моими. — Ты пытался помочь.
— Я пытался помочь… — Мой голос срывается. — Я пытался вытащить его из этого, пытался заставить его говорить, но я должен был сделать больше. Я всё время говорил себе, что в следующий раз, когда увижу его, буду настаивать сильнее. Но следующего раза так и не наступило. Я подвёл своего друга, Рай.
— Хейден…
Я с трудом сглатываю, грудь сжимается.
— В ночь перед тем, как это случилось, Оуэн обнял меня дольше, чем обычно, когда мы сошли со сцены. Сказал, что я для него как брат, которого у него никогда не было, что я лучший дядя для Санти. Я рассмеялся и назвал его сентиментальным идиотом. — Горло горит. — На следующий день… я нашёл его в его номере в отеле. Я ничего не мог сделать, чтобы вернуть его. Его больше не было. Навсегда. — Слёзы текут по моему лицу, но я не обращаю на них внимания. Я позволяю ей увидеть меня: разбитого и полного сожалений. — Так что, да. Я виновен в том, что не настаивал достаточно, когда знал, что с ним что-то не так. Я должен был остаться. Я должен был заставить его поговорить со мной.
Тишина, окутывающая нас, давит на мою душу тяжёлым грузом. Моя грудь быстро поднимается и опускается, зрение затуманивается. Я жду, что она отстранится, скажет, что я эгоистичный козёл, который позволил своему другу умереть. Вместо этого она смотрит на меня мягким, но пристальным взглядом.
Затем она качает головой. — Это не твоя вина, — тихо говорит она. — Ты не можешь винить себя за выбор, который сделал Оуэн. Ты был рядом с ним. Тебе было не всё равно. Это значит больше, чем ты думаешь.
У меня в животе больно скручивает. — Ты этого не знаешь.
— Знаю, — шепчет она, опустив взгляд на свои руки. — Было время, когда я тоже об этом думала. Балет… пожирал меня заживо. Постоянная конкуренция, постоянные упрёки, что я недостаточно хороша, давление — всегда выступать, всегда улыбаться, всегда быть идеальной… эта тяжесть, эти взгляды. И был ещё… — Она замолкает, сжимая руки. — Кто-то, кто только усугублял ситуацию. Мужчина, который хотел того, чего я не была готова дать.
Горло сжимается. Я не могу дышать.
— Рай…
— Я думала о том, чтобы покончить с собой. — Она слышно сглатывает. — Я даже написала записку Пайпер. Но что-то внутри меня сломалось, как будто голос сказал: «Не сегодня». А потом в тот вечер в мою квартиру пришла Настя, совершенно неожиданно, с бутылкой шампанского и новостью о своей помолвке. Я восприняла это как знак, что мне нужно остаться.
Я не могу пошевелиться. Всё болит. Её слова ударяют меня, как удар, от которого я не знаю, как оправиться.
— Если бы я пошла на это, ты бы тоже подумал, что это твоя вина? Или, может, Пайпер? Или моих родителей? Или Насти? Ты бы подумал, что кто-то должен был сильнее подтолкнуть меня, чтобы я раскрылась? — Она качает головой, грустно улыбаясь. — Никто не знал. Я скрывала это от всех. Я тонула в своих проблемах, но держала свои страдания в таком секрете, что никто даже не догадывался. Я никогда не просила о помощи. Ты — первый человек, кому я об этом рассказала. Так что нет, Хейден, то, что случилось с Оуэном, — не твоя вина. Ты не можешь продолжать нести этот груз. Он никогда не принадлежал тебе.
Её слова пронзают меня, словно укол в вену. Я моргаю. В груди так туго, будто невидимый кулак сжимает моё сердце.
Я притягиваю её к себе на колени, прижимаю к груди и пропускаю пальцы сквозь её волосы.
— Я так рад, что ты осталась. Я так рад, что ты здесь, со мной. — Я прижимаюсь к её шее, вдыхая её запах и наслаждаясь тем, как он проникает глубоко под мою кожу. — Я всегда буду рядом с тобой, Рай. Обещаю. Я никогда тебя не подведу.
— Я знаю… Я верю тебе.
— И если… если когда-нибудь станет снова так плохо… пожалуйста, не переживай это в одиночку. Я не хочу, чтобы ты чувствовала, что должна выжить в этом сама. Пожалуйста, Рай…
— Хорошо, — шепчет она, а я крепче обнимаю её.
Слава Богу. Я сделаю всё, чтобы сдержать своё слово.
31. Моя единственная любовь
Райли
После разговора об Оуэне, после того как я призналась в правде о своём прошлом, всё изменилось. Мы с Хейденом по-прежнему друзья, по-прежнему двое людей, связанных друг с другом из-за непреднамеренной беременности, но в ходе разговора наша забота друг о друге и доверие друг к другу углубились.
Приятный озноб пробегает по моей спине, когда я вспоминаю, как он меня обнимал. Когда он проводил меня в спальню и поцеловал в щеку, в животе у меня
