Кроули сидел рядом с ним, оцепенев от тревоги и смущения. Он всегда терялся, когда вокруг него творилось такое.
Но Бэгли был полон энтузиазма, остальные тоже. Песня преобразила их. Все закончилось взрывом хохота. Тогда Бэгли велел им заткнуться и поберечь голоса до вечера. Саба, сидевшая рядом с Вилли, с ужасом увидела, что по щекам старого комика текут две крупные, словно горошины, слезы. Она пристальней посмотрела на него – белки его глаз покраснели от слез. Вилли, с мятым носовым платком на голове, снова был похож на ребенка, на грустного, толстого ребенка.
– Что с тобой, Вилли, тебе плохо? Опять моторчик шалит? – шепнула она и взяла его за руку. Он крепко вцепился в нее. Обычно он злился, когда кто-то интересовался его самочувствием – боялся, что его отправят домой. Но тут оказалось, что дело не в его сердце.
Он тихонько всхлипнул и прерывисто вздохнул.
– Вообще-то, – пробормотал он после долгой паузы, – ты в этом виновата. Лучше не пой «Мою молитву» солдатам: они обрыдаются, клянусь тебе.
– Ладно тебе, Вилли, – не притворяйся, у тебя какая-то другая причина.
Он огляделся по сторонам, проверяя, может ли говорить свободно.
– Выкладывай. – Она крепче сжала его руку. – Я никому не проболтаюсь.
Он посмотрел на Арлетту – она спала, ее светлые волосы свесились с кресла.
– Вот мой моторчик, но только не в медицинском смысле. – Он шумно сглотнул. – Она.
Автобус подпрыгивал на выбоинах. Волосы Арлетты покачивались, переливаясь в лучах солнца.
– Арлетта?
– Да.
Они оба замолчали.
– Ты помнишь тот замечательный сюрприз, – продолжал Вилли, – когда мы встретились на прослушивании в Лондоне? А как мы с ней работали вместе на Мальте и в Брайтоне! Ну, это не было совпадением – я старался попасть на все гастроли, где она выступала. Но она убивает меня, Саба. – Блеклые глаза Вилли спрятались под веками, а по щеке покатилась новая слеза.
Саба снова сжала руку Вилли. Вероятно, он видел, как Арлетта ушла накануне вечером с тем белокурым американцем.
– Вилли, разве она давала тебе когда-нибудь повод?..
– Ну, понимаешь… она всегда твердит, какой я великолепный, как она меня любит и что я самый забавный из всех, кого она знает. Она такая красавица… – уныло закончил он.
– Да, но, Вилли…
– Знаю-знаю, мы все так льстим друг другу, и я просто старый осел, раз поверил, что она говорила это всерьез. – Он внезапно замолк. Теперь слезы лились градом. Он громко высморкался в платок. – Прости, милая, я что-то раскис, верно?
– Нет-нет, все в порядке, Вилли. Только не надо грустить. Я думала, что ты такой грустный из-за твоей недавно умершей жены. Так мне сказала Арлетта.
– Ну, это другая бочка с червяками, – ответил Вилли, – как говорится. Мило со стороны Арлетты. Честно признаться, мы были женаты тридцать четыре года, но я почти не виделся с женой. И в этом тоже моя вина. Я слишком люблю все это, – он взмахнул рукой и показал на пыльный автобус, – эти поездки, концерты; я люблю и не могу без этого жить. – Еще он добавил, что у него две дочки, теперь уже взрослые, и сейчас он почти ничего о них не знает.
– Мой отец тоже такой же, – сказала Саба.
– Артист? – оживился Вилли. – Если да, то он должен гордиться тобой, очень и очень гордиться.
– Нет, не то и не другое. Он возненавидел меня за то, что я стала певицей. Мы с ним даже не попрощались.
– Ой, моя милая, как все серьезно! И ты ничего не могла исправить?
– Не могла, – вздохнула она. – Он ушел в море.
– Так напиши письмо домой, – посоветовал Вилли. – Ведь он иногда приезжает из плавания.
– Хм-м, пожалуй, напишу. – Ей было стыдно говорить об этом.
Вилли, чтобы рассеять грусть, вытащил из кармана две мятные конфеты. Они всегда его успокаивали.
Еще он сказал, что она совсем юная и ей, возможно, пригодится его совет. В жизни часто хорошее переходит в плохое, и наоборот. Восторг от выступлений может обернуться злом и куснуть тебя сама знаешь куда. Чрезмерно предаваться восторгу неразумно, это может погубить много другого, важного, в твоей жизни.
– Я расскажу тебе короткую историю, – сказал он. – Как-то раз я приехал к себе домой в Кроуч-Энд – долго там не был, работал в Блэкпуле, там у меня была потрясающая пантомима, и я был весь из себя гордый и довольный. Но когда приехал, моя женушка была в ярости! Я не виделся с ней два месяца и даже забыл сообщить, когда вернусь. Она оставила в двери записку: «Я ушла. Бобы и хлеб в буфете». Но она забыла положить под коврик ключ. Я попытался залезть в дом через маленькое окошко кладовки, а я толстый и застрял. И вот я глядел на свое жилище с такого ракурса и думал: «Я больше так не могу, тут слишком тесно, не могу». Но ведь все равно иногда приходится быть обычным человеком, и ты даже находишь в этом удовольствие…
На закате песок пустыни казался ярко-красным, как цветок герани.
– Ты уже привыкла, милая? – поинтересовался Вилли. – Арлетта говорила, что ты сначала сильно тосковала по дому.
– Вилли, я потихоньку тоже становлюсь зависимой от такой жизни, – ответила Саба, огорченная слезами Вилли и завороженная красочным закатом. – Но по дому все-таки скучаю. Ведь я в первый раз в жизни поехала дальше Кардиффа, да еще одна, без мамы.
Он ласково похлопал ее по руке.
– Если я когда-нибудь тебе понадоблюсь, я тут, рядом, – не забывай об этом, девочка.
– Спасибо, Вилли.
– Сегодня у нас два концерта. Надо чуточку подремать.
– Ты сейчас в хорошей форме, Вилли? – Она торопливо чмокнула его в щеку.
– А как же! – Он подмигнул. – Вот видишь, как полезно петь песенки старым дуракам. – Он схватил пальцами свой кадык, потряс его и запищал: «Потому что я люб-лю-ю те-е-е-бя-я-я».
Последнюю ноту он провыл по-собачьи, и весь автобус расхохотался, кроме Арлетты, все еще спавшей, и Кроули, который снова хмуро изучал свои карты.
Доминик никогда и не подозревал, что любовь и страх – близкие соседи. Но в ту ночь он лежал в своей палатке, вспоминал ее лицо, тяжелые, блестящие волосы, игривый изгиб ее губ в те минуты, когда она его дразнила. Вспоминал, как в ресторане, во время их беседы, она устремила на него свои большие карие глаза и, казалось, выпила его до дна. Но у него ничего не получалось, и он был уже на грани бешенства. Внезапно он почувствовал физические признаки страха – у него тревожно застучало сердце, руки-ноги сделались ватными, ладони вспотели.
Вот он представил себе, как она вместе с крошечной труппой артистов разъезжает по пустыне, по военным аэродромам и базам. Он увидел, как они превратились в подсадных уток для немцев, сжимавших свое кольцо окружения. В пустыне полно мин – парню из их звена на той неделе оторвало ногу. Уже чувствуются серьезные перебои в поставке провианта. Вдруг их грузовик или автобус сломается где-то по дороге? Кроме того, никто не исключал внезапного налета немецких, а в последнее время и итальянских самолетов.
