– На твоем месте я не стала бы лезть в чужие дела, – посоветовала Арлетта, но Саба не послушалась. Она вскочила, перевязала веревку, похлопала ослика по шее и дала ему еще хлеба.
– Кушай, малыш, кушай.
– Ты до ужаса нежная, – сонно пробормотала Арлетта. – Когда-нибудь ты получишь жестокую душевную травму, а сегодня ночью не заснешь от блох.
Арлетта заснула, а Саба с любопытством разглядывала осла. Потом достала из сумки блокнот и вытряхнула из него песок.
«Дорогой Дом, – написала она, —
Я в августе собираюсь в Алекс. Мы могли бы там встретиться?»
Теперь ей надо было поразмыслить, как передать ему эту записку; придумать надежный способ, такой, какой одобрил бы Клив.
Закрыв глаза, она живо, будто в кинохронике, представила, как Дом в одиночку летит над пустыней, над всеми таящимися в ней опасностями, над всеми секретными аэродромами, нефтебазами и минами.
Она тряхнула головой. Нет, он не погибнет, она должна верить в это, иначе ей не будет покоя.
Арлетту разбудила назойливая муха.
– Отстань, мерзкая! – Она замахала руками. – Я долго спала?
– Двадцать минут.
– Yalla, yalla[93], девочки. – Кроули махнул им своим офицерским стеком, потом сложил ладони рупором и заорал: – Машину починили, через десять минут уезжаем. Ничего тут не забывайте. Вилли, малыш, тебе понятно? – обратился он к Вилли, которого считал выжившим из ума. – Через десять минут. Шляпу свою не забудь. – Вилли дремал на веранде; его скомканный носовой платок валялся в пыли.
– Саб, – быстро проговорила Арлетта. – Перед тем как сядем в автобус, я хочу тебе рассказать про прошлую ночь. Мне будет не по себе, если я умолчу об этом.
Оказывается, пока Саба ездила с Домиником в Исмаилию, Арлетту и Янину пригласили в офицерскую столовую – выпить с местным начальством. Там был коммодор авиации, прилетевший из Туниса, военврач с такими жуткими тропическими язвами, каких Арлетта в жизни не видела, и священник, что-то неодобрительно бубнивший про грубые шуточки Вилли, – в общем, ничего примечательного. И тут она увидела американского полковника – настоящего, заметь, и ужасно красивого, светловолосого, широкоплечего, с кожей медового цвета; в общем, это был настоящий джентльмен-южанин, несмотря на яркую внешность. В голосе Арлетты появилась знакомая Сабе хрипотца.
– А мне нравятся американцы. – Она откинула назад волосы, и Саба увидела на ее шее следы страстных поцелуев. – Сначала мы мило беседовали, потом он провел меня в свои комнаты. И мы любили друг друга. По-моему, он пережил сразу все праздники от Рождества до Дня Благодарения.
Как всегда, Арлетта была поразительно откровенна насчет таких вещей, а если и испытывала угрызения совести, что изменила своему Биллу, то не показывала виду. Однажды Саба спросила ее об этом, и она ответила, что они с Биллом заключили «арранжеман»[94] – она так и произнесла это слово по-французски, что было еще забавнее. Он написал ей, чтобы она получала удовольствие всегда, когда будет возможность, потому что он намерен делать то же самое.
– Ох, дорогая моя, пора бы тебе повзрослеть, – сказала она, увидев ужас на лице Сабы. – Сейчас идет война. Я не хочу, чтобы он жил монахом, а он знает, что я тоже не гожусь для монастыря. Так что мы поступаем наиболее разумно.
– И вообще, – продолжала она, – помолчи немного, потому что я хочу тебе вот что рассказать. Потом, гораздо позже, когда мы курили и пили бренди, этот замечательный Уэнтуорт-младший-третий – так его звать – сообщил мне кое-что под большим секретом. Он занимается разведкой и считает, что война тут закончится очень-очень скоро. – Арлетта вздохнула и энергично тряхнула головой.
– Закончится! Ты уверена? – Саба поймала себя на том, что она слегка разочарована, и пришла в ужас.
– Нет, глупая, конечно, я не уверена, никто не скажет этого точно. Но главное вот что: по его словам, тут скоро начнется такое сражение, каких еще не видел мир.
– Но они всегда так говорят.
– Он уверенно это сказал и пришел в ужас, что нас до сих пор не отправили домой.
– Где будет сражение? В каком месте?
– Он не сказал, не имеет права. Но оно будет где-то вблизи побережья, где находятся все немцы и где есть различные пути доставки. Там, где они в основном сбрасывают бомбы.
– Возле Александрии? Возле Каира?
– Александрии. По его словам, уже всем известно, что сражение начнется там в ближайшие недели. И если нас туда пошлют, нам надо прыгать на первый же пароход и сматываться, потому что там будет слишком опасно.
Еще Арлетта сказала, что их только что передали другому филиалу ЭНСА, актеры которого работают от Алекса до Палестины. Она точно это знает.
– Я работала с одной танцовщицей из этого филиала – Берилл Найт; у нее ужасно курчавые волосы, а так она очень приятная.
– Ну, так мы скоро уедем?
– Нет, в том-то и дело. Капитан Фернес – приятель Уэнтуорта. – Арлетта перешла на неубедительный американский акцент. – Сегодня утром я поклялась ему, что буду молчать как рыба, но очевидно, что нас никуда не отошлют – мы будем следовать по пустыне за Восьмой армией.
– Господи, помилуй!
Они посмотрели друг на друга.
– Тебе хочется этого? – спросила Саба.
– Девочки, поторопитесь! Jaldi jow[95]. – Капитан Кроули уже перешел на крик. Его лицо побагровело от злости.
– Ты имеешь в виду новые переезды и концерты?
– Да.
– Я хочу. А ты?
– Я тоже, – призналась Саба. – Мне невыносимо даже подумать, что я вернусь сейчас домой.
Арлетта загадочно смотрела на нее.
– Вероятно, мы с тобой сумасшедшие, – сказала она и сжала руку Сабы. Обе неуверенно засмеялись.
Бэгли пересел к ним в автобус. Он сообщил, что у них пройдет еще одна репетиция песни в стиле «ду-воп». Он уже объяснил им, что «ду-воп» – это африканская музыка, он слышал ее еще до войны в клубе Гарлема. Песня называется «My Prayer» – «Моя молитва». Он не помнил точно слова, но они о тех искренних обещаниях, которые дает влюбленный.
– Припев песни просто сказочно хорош! Давай, Бога, попробуй, и ты, Арлетта, тоже. Мелодия приблизительно такая: умба-думба, умба-думб, уммма-ббуумм. Надо просто представить негров, поющих эту песню, – они смеются, они пританцовывают, они трясут своими цепями. – Он встал и изобразил несколько танцевальных движений. – Так – ты, Саба, напеваешь мотив, остальные подпевают – «умба-умба».
В этой новой для нас музыке слышится отчетливое эхо мадригалов, – продолжал Бэгли. – «Наступил месяц радости, когда все ликуют»[96], – спел он своим чистым, высоким голосом. – Фа – ля ля ля ля ля ля – вот так – ду-у воп ду-у ва-а, – закончил он хриплым голосом негра.
