class="p1">Ночью она заснула у меня подмышкой, а я лежал. Не дышал. Просто смотрел на нее, не отрываясь.
«Ты победил, Рома, — подумал я. — Или проиграл одной сумасшедшей девчонке».
Да мне было плевать.
Потому что она дышала рядом. И я знал: черт подери, это и есть счастье. Дурацкое. Самое настоящее.
Я проснулся не от будильника. От нее. Она дышала мне в ключицу, сопела тихо, как котенок, запутавшийся в моих ребрах. Волосы лезли мне в рот, в глаза, расползались на груди, да черт с ними. Лежал и не шевелился. Боялся. Сдвинусь — и она испарится.
Она закинула на меня ногу. Смешная.
Я сжал ее запястье. Провел пальцем по коже. Она только глубже вдохнула и ближе прижалась. Тепло от нее било, как от гребаной печки.
И мой ад замолчал.
Мы проснулись к обеду. Она лениво выползла из постели и направилась на кухню. В моей футболке. Без трусов. Елки-клапаны, как меня шестеренило от этого зрелища.
— Ты всегда с голой задницей яйца жаришь? — гаркнул я из спальни.
— Это мое хобби, Ромашка, — хихикнула в ответ. Я откинулся в постель и рассмеялся.
Она вернулась с кофе и бутербродами.
— Ты ненормальная, ей-богу, — я уставился на селедку на черном хлебе.
— Мне больше достанется, — она обиженно отодвинула от меня тарелку.
— Да щас, — я схватил один. Она шутливо хлопнула меня по руке.
Мы ели в кровати. Я нападал на бутерброд в ее руке и кусал. Она щелкала меня по носу, отбивалась, хихикала. Я шутливо рычал, как зверь.
Потом она отряхнула пальцы, залезла на меня, уселась сверху, как божество на алтаре, и уставилась в мои глаза, сдувая сбившиеся пряди с щеки.
— Привет, — промурлыкала и медленно стянула с себя футболку.
— Ну привет.
И все. Больше ничего не надо.
Просто вот мы.
— Сдурел я по тебе совсем, Варька, — я откинулся на спину и укрыл ее одеялом, притянув к своему боку.
— Жаль тебя, дурачок, — ответила она, издав смешок.
Я щекотал ее, голую и горячую, выманивая звонкий смех. Она жмурилась и запрокидывала голову, бойко пинаясь. Мы так и провалялись в кровати весь день.
Стемнело быстро.
Она свернулась рядом, как звереныш. Теплая, теплее всего, что я знал.
Я не удержался: уткнулся носом в изгиб ее шеи, вдохнул запах кожи, волос… гребаной любви.
Я не хотел думать про завтра. Когда надо будет что-то решать. Исправлять. Хотел оставить все как есть.
Она сжала мою руку.
И я понял: боится. До сих пор боится. Меня. Себя. Нас. Завтра.
Я тоже. До усрачки.
Притянул ее ближе. Накрыл собой. Целовал лоб, щеки, ресницы.
Не трахал — любил. Пока дрожала. Пока царапалась. Пока срывалась на крик.
Твою мать, как же я ее любил.
Она лежала на моей груди и водила пальцами по ребру, по отвратному свежему синяку.
Вздохнула. Зарылась в меня, будто я последняя нора в этом мире.
Я знал — это слишком хорошо, чтобы длиться долго. Но пока она дышала рядом, я притворялся, что мы в укрытии, что этот хрупкий кусок счастья переживет любую бурю.
Прижал ее крепче, как в последний раз. Слушал, как бьется ее сердце, под ребрами, в шее, в запястье.
Мелкая. Живая. Моя.
Она улыбнулась и поцеловала меня в грудь.
А я гладил ее волосы, пока не уснула.
И лежал так, не дыша, не моргая.
Чтобы длилось подольше…
Эпизод 36.Хотелось нахрен выйти в окно
Рома
Я выпал из жизни на несколько дней.
Не появлялся дома, не вышел на работу, телефон вырубил, как подросток, сбежавший после ссоры с родителями.
Я увяз в ее постели. В ее запахе, в ее теле. Как мальчишка. Не мог отлипнуть от нее. С ее появлением моя жизнь покрылась отборным дерьмом и набухла от приторного счастья. Меня то шестеренило в эйфории, то роняло на землю осознанием, что просрал все. И без нее у меня не останется ничего.
Так что я вгрызусь в нее зубами поглубже, мертвой хваткой, и не выпущу.
Чтобы быть с ней, я сам стал куском дерьма. И не жалел. Я дрался за нее. За нее убивал.
Осталось только за нее сдохнуть. Я бы и на это согласился, если надо. Но я еще не был сыт ей, не. Мне было мало. Этот голод заставлял держаться. Чтобы идти к ней.
Порой хотелось сожрать ее. Ну или хотя бы облизать всю. Это ненормально.
Я сжимал ее в руках отчаянно, дико, страстно. Всегда. Никак иначе.
— Ромашка, я задыхаюсь, — она хныкала сквозь сон.
Я впился в ее шею: так ждал, чтобы она уже проснулась.
— Ты кусаешься! — она хихикала и ерзала в моих руках. Мне нравилось, когда она превращалась в капризного ребенка. Я закинул на нее ногу и навалился всем телом. Жадно. Хищно. Упрямо. Она пищала и смеялась.
Я нырнул под одеяло и схватил ее зубами за зад.
— Рома! — она взвизгнула сквозь смех. Я потянул ее к себе, засунув голову под ее футболку и целуя в живот. Она игриво упиралась и толкала меня в плечи.
Когда спустился ниже между ее бедер, шумно выдохнула и притихла. Нежная горячая кожа под губами. Я хватал ее ртом. Я ласкал ее, а она вздрагивала от движений моего языка. Мать твою, как это заводит…
Громкий звук заставил меня остановиться. Я не сразу узнал дверной звонок.
Варя сорвалась с кровати. Бросилась к двери. Босые ступни тут же прошлепали обратно.
— Рома, — она была вся красная. — Одевайся, давай! — она судорожно собирала мои вещи с пола.
— Кто там? — я сжимал одежду, пока она тащила меня за руку по коридору.
— Побудь здесь, — она затолкнула меня в небольшую комнату с одеждой. — Потом уходи сразу, ладно?
Ее губы тряслись.
— Опять этот длинный? Жизнь ничему не учит? — я выглянул к двери.
— Это Макс, наверное, звонил, а я не слышала, — запустила руки в волосы. Ого, вот так паника.
— Ну так выпроводи его, — я загремел.
Она мотала головой.
— Не выходи, пожалуйста.
— Зачем он пришел?
Она сглотнула и уставилась на меня. Мне не нравился ее взгляд. И эти красные щеки.
— Что бы ни было, не выходи, — прикусила губу.
— Варя, блядь…
И она захлопнула дверь.
Сказать, что я охренел — ничего не сказать. На автомате натянул одежду и рассеянно прислушался.
Хлопок. Раздались голоса.
Я приоткрыл дверь.
Кучерявый уже прилип к ней.
Сука.
Пятерня скользнула с ее поясницы ниже. Его рот на ее шее.
Не-не-не, я
